Туда нельзя - Ксения Викторовна Драгунская
– От чего она умерла? – спросил Маркович.
– Надо полагать, от смерти, – спокойно ответил Белогнутов и помолчал. – А смерть наступила от рака желудка. Умерла в Канаде, в хорошей клинике, в окружении детей и внуков, так что не переживай.
Надо было уходить. Глупо стоять так. Рядом росло много лесной малины, она так и лезла в сарай, словно страшилась близких холодов. Кончалось лето, последние перезрелые темные ягоды осыпались на траву. Маркович подобрал ягоду, съел и придумал узнать у Белогнутова, как он здесь оказался. Как, дескать, дошел ты, дружище, до жизни такой, полюбопытствовать бодрым голосом, но Белогнутов спросил первым, по-прежнему равнодушно, не оборачиваясь:
– Турнули детишки-то?
Имея в виду нескольких разбросанных по свету детей Марковича, которым до него не было никакого дела, как, впрочем, и папе никогда не было дела до них. У Марковича и Белогнутова было много общих знакомых, и какие-то слухи о жизни одного недруга то и дело доходили до другого.
Внутри Марковича поднялось знакомое молодое чувство, как тогда, как прежде, когда Белогнутов начинал его дразнить.
– Ремонт, – вздохнул Маркович. – Капитальный. Две квартиры купил, теперь соединяю. Югославы возятся… Ленивые, дети юга… Конца-краю не видно… А санатории все эти осточертели, да и туризм тоже… Я, знаешь, Андрюша, люблю простой деревенский отдых. Милое дело. Как выдастся свободная неделя – за руль и по малым городам России. Да что города! Знаешь, сколько у нас в средней полосе поселков, всех этих Красный Май, Октябрьский, Лесное, где нет вообще ничего, а у женщин глаза как у бездомных дворняжек? Я их так и называю – Найды. Найды вы мои…
– Мудак ты, Лёня, – равнодушно сказал Белогнутов, встал и взял с полки потертый тощий бумажник. – Пошли помянем.
Маркович и Белогнутов пришли на станцию. Лето кончалось, но было еще очень тепло, и окружающий мир только и ждал, как бы услужить желающим выпить на природе. Какие-то просторные пеньки, или заботливо сложенные и позабытые потемневшие бревна, или приступочки, ступеньки, мостки у ручья, неходячий жигуленок с удобным, как стол, капотом – все словно шептало: «Присядь, дружок, выпей на травке, погрейся на солнышке, сливу, сливу с ветки сними, сорви с грядки огурец…»
Маркович и Белогнутов пили водку на мостках у ручья за почтой, закусывали колбасой и хлебом. Маркович расчувствовался, слюняво целовал Белогнутова, просил прощения и клялся, что ничего не было: он увел невесту Белогнутова прямо из загса и они всю короткую белую ночь гуляли по городу и разговаривали. Маркович объяснял невесте, что не любит ее и никогда не полюбит, а выходить замуж от отчаяния за нелюбимого в двадцать-то лет – рано и вообще глупо; с Белогнутовым, педантом и занудой, она быстро заскучает и, порядочная, из хорошей семьи, будет всю жизнь честно тянуть невыносимо тоскливую лямку, испортит себе жизнь, а он, Лёня Маркович, уже осознал свою крайнюю блудливость и не может жениться на такой девушке, чтобы тоже не испортить ей жизнь. Погоди, милая, говорил он, пройдет время, все у всех наладится, мы будем прекрасно общаться, дружить тремя семьями, собираться и петь под гитару песни Визбора. На том и расстались, и не виделись больше никогда…
– Ведь я нарочно попросился при распределении на Север. Какой ты молодец, Андрюша, что нашел ее в соцсетях. Она на меня не обижалась? Не обижалась, точно? Она точно хорошо вышла замуж? Умерла в Канаде? Точно? Ты не врешь? А то, что я тут с тобой не дружил и нос воротил, так это потому, что вину свою большую чувствовал, всю жизнь чувствовал… Я когда тебя здесь увидел… Весь валимидин потом ночью выхлебал… Я ведь сперва чуть ли не спасителем каким-то себя возомнил… А уж потом… С каждым годом все поганее вспоминать было… Вершитель судеб хренов… Эх, Андрюша…
Последнее августовское тепло, мотыльки, дворняжки, весело матерящаяся у магазина малышня и мысли о том, что скоро помирать, умиляли, наполняли пьяного Марковича сладостной печалью.
Маркович расплакался по-настоящему, и Белогнутов приобнял его, протянул большой, как кухонное полотенце, носовой платок с картой мира…
Два крепко подвыпивших предстарика возвращались в Огород, поддерживая друг друга. У двора, где сарайчик Белогнутова, остановились.
– Ладно, – неожиданно трезво сказал Белогнутов и вместо объятий протянул Марковичу руку. – Хорошо, что поговорили. Но ты, Морковка, в гости ко мне не ходи и ничего там себе не фантазируй. Обижаться не обижаюсь, но дружить с тобой не хочу.
Белогнутов вернулся к себе и сел на топчан, глядя на карты. Он любил утром, едва открыв глаза, по-хозяйски оглядеть мир – всё ли на месте? Норвегия, Марокко, Антарктида? Акапулько, ты там как?
Белогнутов так привык к своему жилищу и к Огороду, что почти и не вспоминал, почему оказался здесь.
Белогнутов уселся на топчан поглубже, привалившись к Южной Америке. Никакой ненависти к Морковке уже давно не было, все как-то вылиняло со временем. После скандала в загсе Белогнутов начал полнеть – не помогали ни диеты, ни спорт. Доктора называли это стрессовым ожирением, реакцией организма на сильнейшие переживания. Некоторые резко худеют, а он вот наоборот. Шансы найти пару таяли с каждым годом – кому интересно твое верное, честное, храброе, нежное сердце, если оно бьется под пиджаком шестьдесят четвертого размера? Друзей мужчин он и сам сторонился. Так и прожил с мамой. Единственный верный друг. Мама любила кошек, и то серенький, то рыжик, то черныш не переводились в их маленькой квартире на первом этаже. Зато район зеленый. Мама умерла. Остался кот. Вместе с котом справились как-то, выдюжили…
…Это был очень хороший день.
Утром гулял в парке. Тенисто, и пахнет почти как в лесу. В лесу сто лет не был. В театре тоже. Гулял в парке, по закоулкам, потом выбрался на солнышко, сел отдохнуть на скамейку недалеко от входа, где цивилизация – мороженое, соки, ядовитого цвета сладкая вата.
Рядом чирикали две девушки, беременные, – наверное, однокурсницы или просто подружки. Говорили про самочувствие, про анализы и УЗИ, про докторов и мужей. Принялись делать селфи, так, чтобы видны были и лица, и животы, и никак не могли усесться половчее – животы как раз и мешали. «Хотите, я вас сниму?» – спросил Белогнутов, боясь, что пошлют. Благодарно зачирикали, прихорашивались, устраивались. Белогнутов бережно держал в руках крупный породистый гаджет, потом другой такой же, целился, нажимал, гаджет булькал, Белогнутов предъявлял булькнутое… Девушки хихикали, кивали, благодарили, и Белогонутов спросил вдруг: «А можно я тоже? Вместе с вами?»
Беременные переглянулись и захихикали; та, что понекрасивее,
