Туда нельзя - Ксения Викторовна Драгунская
Пришли. Уже издали пахло недожаренным и горелым. В здоровенной кастрюле, похожей больше на бельевой чан, булькал очередной дикий изыск. Большой деревянный стол под сосной Генварёв и Мухов устлали районной газетой «Пламя».
Маркович сел толсто нарезать ноздреватый серый хлеб, вкусноты неописуемой, – это Амор Каритас надоумила подкарауливать на станции хлебовозку из поселка Лесной, где в еле дышащем военном совхозе своя пекарня. Хлеб, крупная соль, зеленый лук длиной с пионера, огурцы – настоящий бобылий пир. Амор убедительно просит не пьянствовать, а выпить помаленьку не возбраняется. Почти никому уже нельзя по разным причинам.
Гомонили и потирали руки, рассаживаясь за столом под сосной, и кто-то спросил:
– А Белогнутов-то где?
– Белогнутов не придет, – сказал Мухов. – У него жена умерла.
– Дела… – покачал головой Буйвидас, и все тоже посочувствовали.
– Враки, – внес ясность Маркович. – У Белогнутова нет жены.
Маркович и Белогнутов не любили друг друга. Оба питерцы, никогда не здоровались и не разговаривали. Стареющего красавца с седыми, в синеву, кудрями, Марковича бесило в тюлене Белогнутове все, даже фамилия. Что это такое – Белогнутов? Белое – это одно, а гнутое – другое. Просто как в поговорке: не сравнивайте широкое с кислым.
– Жены у Белогнутова не может быть по определению, – сказал Маркович.
– Озвучьте, – вежливо попросил мужлан Буйвидас.
Он очень уважал Белогнутова за обширные разнообразные знания, монументальное спокойствие и неконфликтность. Под влиянием Белогнутова с Буйвидасом происходили чудесные перемены. Из хмурого, отчаявшегося бессильной злобой пролетария, загодя знающего, что правды нет и не будет, все равно везде и всегда облапошат, он превращался в основательного крестьянина – немногословного, спокойного, внимательного к земле. Теперь в те моменты, когда прежний Буйвидас полез бы в драку, Буйвидас нынешний, со значением глядя в глаза оппоненту, говорил вежливо и негромко: «Не провоцируйте меня на агрессию».
Буйвидас уважал Белогнутова. И теперь вежливо попросил:
– Озвучьте. Что за определение такое? Половой инвалид? Монах? Пидор? И вам все это откуда известно?
– Дорогой мой, – ласково сказал Маркович, – вам это совершенно ни к чему.
– Кажется, что-то давнее. Какая-то стародавняя кратковременная жена. Или вообще невеста, – поспешил уладить Мухов.
– Дьявол! – взвизгнул Маркович.
Он глубоко саданул ножом по пальцу, порезался. С причмоком облизнул левый указательный и поднял вверх. Текла кровь. Сходу промыли водкой. Марковичу щипало, он тряс всей левой кистью, и выражение лица у него было, как у маленького. Пока Мухов и Генварёв искали допотопный, колесиком, пластырь, залепляли пострадавший член, улизнул Буйвидас. Пошел проведать старшего товарища, уговорить не грустить одному, посидеть со всеми – полегчает.
Наконец расселись, устаканились. Хлебали и нахваливали густое невнятное варево под рюмочку-другую. Разговаривали, как обычно, про гаишников, армейских сержантов, ожоги, ранения, жену и тещу. Про детей, у кого они водились. Мухов рассказал, как ему в восьмом классе привезли вельветовые джинсы «Рэнглер», а он продал их за шестьдесят рублей (деньжищщщи!!!) и устроил для приятелей пир с коллективной потерей невинности. Генварёв рассказал, как в конце девяностых гонял в Тольятти за запчастями для «жигулей», всякий раз едва жив оставался. Акушер Гриша промолчал про то, как, присланный на практику в сельскую больницу Ивановской области, каждую ночь баррикадировал двери и окна на случай нападения женщин.
Стемнело. Ни Белогнутова, ни Буйвидаса не было.
Заговорили о Белогнутове. Это бывает. Небось сто лет назад развелись, разосрались в дымину, а теперь вот вспомнил молодость-то, и кажется, что ангел, а не девушка… Задумались каждый о своем, приумолкли. Стало слышно, что играет радио. Загрустили что-то. У Мухова подозрительно покраснел нос и заблестели глаза. Мало ли отчего может прослезиться взрослый одинокий мужчина? Рюмочка, запах близкой осени, красный осиновый лист на черной воде в дождевой бочке, трогательная мелодия попсовой песенки…
– У меня тост! – Мухов встал. – Все хорошо, – сказал он и увлажненными глазами оглядел своих товарищей. – Нам очень повезло, что мы попали сюда, на Огород. Надо просто ценить то, что дают, радоваться каждой минуте. Жизнь удивительно хороша, и еще столько важного можно и нужно сделать. Будем жить, будем трудиться, надеяться и мечтать, а если вдруг чума или ядерная катастрофа – Генварёв научит нас, как выжить, и мы будем жить дальше, и любовь и счастье найдут нас.
Загомонили, потянулись чокаться, Генварёв пообещал научить…
Выпили, помолчали каждый о своем и решили прогуляться, заодно навестить Белогнутова, поддержать, так сказать, в минуту печали. Взяли фонарики и пошли в теплой темноте по траве и песку. Маркович по пути молча свернул к себе. Навстречу гуляла местная молодежь, и кто-то, сильно акая, пересказывал фильм Джармуша «Ночь на Земле».
В этих краях здорово акают. Аканье заразительно. Даже Буйвидас со своей уральской скороговоркой начал как-то приакивать. Еще в этих краях строят сараи с террасами. Местное ноу-хау. Вдоль длинной стены сарая на южной стороне делают навес, под ним – пространство с грубым дощатым полом и веревки, чтобы сушить травы, кто в них понимает, или белье.
В таком сарае с террасой и двумя маленькими окошками, торцевым и боковым, и постояльствовал Белогнутов. Окошки светились. Все пришли и неловко толклись у двери, глядя на стены, плотно оклеенные всевозможными картами далеких стран и городов, в реальное существование которых верилось слабо.
В сарае сидел на топчане и лил слезы над своим выдуманным ангелом Белогнутов без очков, а домовитый Буйвидас у электроплитки шумно ворошил в сковороде картошку на сале и приговаривал, что вот сейчас мы картошечки поедим, чайку с травками заварим, и жизнь наладится, и все еще впереди…
Утром Маркович пришел к Белогнутову. Дверь была открыта.
В глубине сарая, у торцевого окошка, Белогнутов возился на широком подоконнике с чем-то мелким. Близорукие любят кропотливое.
Согласно деревенской этике, ломиться в открытую дверь не годилось, следовало постучать в косяк. Маркович постоял, разглядывая толстые доски и потрескавшийся дерматин, уже нацелил было костяшки правой руки на косяк, но Белогнутов, не поворачиваясь, буднично и негромко спросил:
– Чего тебе, Морковка?
И это были первые слова, которые Белогнутов сказал Марковичу спустя сорок с лишним лет.
Маркович, престарелый ловелас, вальяжный, измеряющий время в женах («три жены тому назад»), робел, пока шел от своей избушки к сараю Белогнутова. Робел, потому что боялся разговора, боялся раскиснуть, размякнуть душой, но и жаждал этого раскисания. Теперь же, когда Белогнутов назвал его детским прозвищем, раскисание начало сбываться.
– Знал ты, что я к тебе приду? Знал? – шепотом, почти нежно спросил он в широкую спину в клетчатой рубашке.
Белогнутов неопределенно повел плечами и продолжал, не оборачиваясь, возиться с мелкими железяками.
Маркович готовился обняться и поплакать вместе над тем, что жизнь, которую в молодости они жили наперегонки, прошла;
