Туда нельзя - Ксения Викторовна Драгунская

и толпа гостей круглое лето – от кромешного одиночества. Ему стало жалко этого красивого, щедрого, веселого с виду и такого грустного, несчастливого человека. Захотелось рассказать про свои обломы с бабами, но не знал как, потому что никому никогда не рассказывал. Хотел тоже спросить, что это за Огород такой и кто такая Агафья Тихоновна, но постеснялся.

– Забей, Колян, – только и смог сказать.

Когда уезжали, Борода провожал за ворота, говорил Буйвидасу:

– Оставайся тут, мужик. Какая разница, где время коротать? Доживем с тобой до белых мух, а там видно будет…

– Вы до белой горячки тут доживете, – строго сказала Амор.

– Ты, Агафья Тихоновна, как замуж за меня надумаешь – эсэмэску брось! – Борода, наклонившись, заглядывал в окошко машины, улыбался, а глаза печальные.

– На фейсбуке запощу. Пристегивайтесь, Владимир, дорога дальняя.

И долго, долго под молчаливую (без слов) красивую музыку ехали по холмам и равнинам, мимо пустых деревень, и Буйвидас дивился красоте и заброшенности средней России, которую раньше никогда не видел, все смотрел и смотрел в окно. «Земли-то, земли сколько пропадает… А в войну, небось, столько народу за нее полегло…»

Ехать было спокойно, хорошо было молчать и ехать под музыку, как будто он смотрел какое-то интересное кино про себя…

И Буйвидас никогда никому не говорил – ни про художника, ни про Агафью Тихоновну, ни про «долго объяснять», ни про дорогу под музыку. Ни в Огороде не говорил, ни потом, дома…

– Литовец? – спросил Белогнутов, услышав фамилию Буйвидаса.

– Русский, – огрызнулся тот. Привык, что докапываются. – Фамилия такая.

– А ты не стесняйся. Литовцы крутые. Это счас с гулькин нос странишка, а так-то очень крутые. Великое княжество Литовское, хоть слыхал? Твои, между прочим, эти края триста лет под собой держали.

Буйвидас оглянулся, словно надеясь увидать вокруг каких-то «своих». Своими были мужики из горячего цеха и семья. Никаких других своих быть не могло.

– А что ни слова по-литовски, не твоя вина. Предков, небось, в сороковом в теплушках за Урал командировали?

«Отвали», – чуть было не схамил по привычке Буйвидас, но вдруг не схамил. Промолчал неожиданно.

Никаких рассказов о своих предках он припомнить не мог.

Вся материна родня была русская, местная, уральская, а с отцовской стороны… Тоже русская. Только какой-то двоюродный дядя или дедушка в жилетке… В жилетке… Прадедушка, прадядя… Жилетка с вышивкой… Усатый дедок откладывает в сторону короткую трубку, сажает на колени… Говорит непонятное… Ажуолюкас, лапинюкас… Смеялся от этих слов, а дедок повторял…

– При Советах-то просто было, – развспоминался тем временем Белогнутов. – Купил билет за семь рублей – и поездом в Вильнюс. Хороший город. Любили мы в молодости это дело. Даже слова некоторые помню. Лабутис. Приветик, значит. Ачу – спасибо. Пянас – молоко. Ну и блины картофельные, конечно… Лучше нигде не едал.

Буйвидас озадаченно замолчал. В белобрысо-седой голове его, которая располагалась довольно далеко от земли, закружился хоровод непонятных смешных словечек и кружился несколько дней…

…Полол огород, комары жрали, заразы. Тронули за плечо. Выпрямился. Белогнутов молча протянул спрей от насекомых. За спиной у Белогнутова, подальше, в стороне от тропинки, рос любовно обложенный камушками дубок. Буйвидас завис, глядя на деревце.

Белогнутов протягивал баллончик со спреем.

Буйвидас таращился на дубок.

– Чего ты? – спросил Белогнутов. – Дубочек наш, посадили вот…

Буйвидас молча тыкал пальцем в дубок и вдруг обалдело сказал:

– Ажуолюкас.

Белогнутов и Буйвидас подружились.

⁂

Контуженый спецназовец, бывший школьный учитель по ОБЖ Генварёв – в семейном плане человек вполне благополучный: действующая жена и вменяемая дочь держат во Ржеве магазин нижнего белья и купальников. При каких обстоятельствах попал в Огород Генварёв – никто не знает, вероятно, однажды приехал на рыбалку, познакомился с постояльцами и с той поры ежегодно проводит на Огороде несколько месяцев, как в санатории, а то и зимой зависает на подледной рыбалке, помогает по хозяйству, следит за общественным порядком и может весьма чувствительно осадить, если кто задумает безобразничать. Жена и дочь Генварёва передают для Амор Каритас гостинцы – купальники расцветок «взбесившейся лососины» с непременными стразами. Напутствуемые сдержанным вздохом, пляжные наряды перекочевывают то к молодой попадье, то к начальнице почты, в амбулаторию или к сотрудницам сельской администрации.

Генварёв никогда не говорит о войнах, горячих точках и спецоперациях. Не любит смерть. Его интересует животрепещущая жизнь – вечно он то спасет от кровожадного аиста котят, то подберет и выпестует выпавшего из гнезда щегленка, а однажды принес полную корзину избавленных от утопления щенков и подъехал к Амор с предложением взять на Огород.

– Ну что, хорошие мои, – сказала Амор, обращаясь не то к щенкам, не то, по своей привычке, называя во множественном числе единственного собеседника-постояльца. – Это что же у нас теперь, псарня будет?

Сама при этом вынимала щенков по одному из корзины, носом трогала мокрые щенячьи носы и улыбалась, как девочка.

– И Абырвалг у нас уже есть, и тетя Мотя…

Абырвалг был крупный кастрированный кобель, этакий шебутяга, раздудуй и бестолочь, с которым, до утраты им причиндалов, не было никакого сладу, а тетя Мотя – рыжая брехливая сучонка, ласковая и хитрющая.

– Ладно, оставим на месяцок, подкормим, придадим товарный вид, а там видно будет.

В маленькой деревянной церковке на берегу служили всегда, а в старом огромном полузаброшенном храме на горе – по особо торжественным дням или оптом венчали всех желающих.

Надо было видеть Генварёва, выбритого тщательнейше, отчего еще заметнее был шрам на перебитом носу, принаряженного, с корзиной щенков на крыльце храма.

– Совет да любовь! Щеночка на счастье, – командовал батюшка, Генварёв вынимал из корзины пузатого щенка, украшенного цветной ленточкой, и нарядный ребенок лет семи передавал толстуна молодоженам.

Умиление одно, хоть плачь!

Генварёв любит жизнь, ведь только человек, любящий жизнь и ее жителей, может любить готовить и угощать.

Генварёв обожает готовить.

Но не умеет.

Готовит он зверски – плохо протушенные, полусырые свиные уши в апельсиновых корках, холодец из куриных пупков, а если суп – то просто длинная горячая трава, пахнущая рыбой. Из водорослей, что ли, скомстролил?

Все недожаренное и подгоревшее, как в школьной столовке.

Приготовление этой немыслимой пищи – целый ритуал. Утром Генварёв парится в бане, наряжается в брезентовую робу, на голову натягивает резиновую купальную шапочку, для гигиены, чтобы волосы не попали. Не мужчина, а персик. Без подготовки увидишь – заикой останешься.

И погружается в свою авторскую кухню.

К счастью, он принципиально готовит только на открытом огне, так что хотя бы зимой обитатели Огорода почти совсем не рискуют… А уж с апреля по октябрь, раз в месяц, будьте любезны, из мужской солидарности и чтобы не нервировать контуженого, вся огородная братия хорошенько запасается мезимом, панкреатином и прочими гастрофармами и чапает на ближний край деревни, где