Туда нельзя - Ксения Викторовна Драгунская
– Одевшись, – объяснил мужлан Буйвидас.
– Тогда – в районный суд, – серьезно решил Белогнутов. – А если бы голышом, то в Гаагский.
Секунд пять молчали, а потом хохотали как безумные.
– Да может, она и не видела ничего, – подал голос Июнькин. – Смотрела вроде на нас, а видела что-то свое. У меня так однажды было. Зашел в «штабную» спросить что-то, разговорились. Она смотрит так жалостно, будто все понимает, меня и понесло. Все ей вывалил. Что никогда никому, ни попу, ни маме, потому что – невозможно. Она кивает, кивает, а потом вдруг поморгала-поморгала и говорит: «Ой, извините, я прослушала, задумалась что-то».
– Это она нарочно так сказала. Чтобы, если ты потом пожалеешь, что рассказывал, чтобы ты не стеснялся, – объяснил Белогнутов.
– Играется в нас, как в куклы, – нахмурился опальный журналист Мухов.
– Всю бы жизнь в меня так игрались! – Июнькин улыбнулся, глядя кротко, как Соня Мармеладова.
Он был страдалец. Поговаривали, что бабы его не раз в карты проигрывали.
Царевнину хотелось называть Амор Каритас сестрой. Думал даже – вот была бы у меня такая сестра, жизнь бы по-другому сложилась. То есть вообще – сложилась бы… Сестра… Но получалось по-монастырски как-то… Однажды заметил, как она посмотрела в спину парню, мастерящему новые ступеньки в деревянной церковке у озера. Коротко, бегло взглянула на худую, загорелую, в свежих комариных укусах спину… «Ничего себе… Сестры так не смотрят…»
И дал ей тайное, только для себя, имя.
Несестра.
⁂
Итак: Белогнутов, Буйвидас, Генварёв, «соблазненный и покинутый» Гриша-акушер, Июнькин, Маркович, Мухов и Царевнин – обитатели Странноприимного Огорода Амор Каритас, и каждый обитатель достоин отдельного романа.
Иммерсивно-интерактивного спектакля-бродилки…
Душераздирающего сериала…
Научного исследования…
Или сказки.
Белогнутов был хороший. Опекал вновь прибывших. А уж мужлан Буйвидас, забияка и матершинник (белобрысо-седой каланча, который тоже защищал Июнькина от жены), находился, как говорили в советские школьные годы, под положительным влиянием Белогнутова.
История появления мужлана Буйвидаса в Огороде – «кино и немцы». Рабочий крупного завода за Уралом, Буйвидас никогда не бывал в Москве, но каким-то невероятным образом оказался на вылете в Домодедове, где до помрачения рассудка возмутился расценками на упаковку багажа. С криком «Да ты, такой сякой, мать твою разэдак, хоть знаешь, какие у нас за Уралом получки?!» несчастный набросился с тумаками на парнишку-упаковщика. Крик, визг, скандал…
«Ты с какого дуба рухнул, хренопутало? – вежливо спросили его в аэропортовском отделении полиции. – Что ты к пацанам прикопался? Они, что ли, расценки устанавливают, тундра ты неогороженная? Не умеешь вести прилично, так нечего вылазить из своего Кислодрищенска, еще залупаться тут».
У Буйвидаса в печенках сидел его скучный, нищий и некрасивый родной город, но, если этот город обзывали чужие, а уж особенно ненавистные москвичи, его переклинивало. Хорошо, полицейских трое было.
Намяли ему как следует бока и сказали в утешение: «Радуйся, тундра, что не в Америке живешь. В Америке кто на полицейского попер – пулю в лоб без суда и следствия. В КПЗ тебя определить или договоримся?»
Буйвидасу удалось договориться.
Без денег и мобильного он пошел по шоссе куда глаза глядят и, увидав через поле церковь, свернул на боковую грунтовку, прибавил шагу.
Может, в церкви работу какую дадут или так, советом. Жене бы позвонить, чтобы с ума там не сходила… Ну попал…
В церкви было пусто и темновато. За свечным ящиком копошилась бабуля. Буйвидас неумело перекрестился на какого-то святого и изложил бабуле свою беду, попросил мобильный – позвонить жене.
– Прямо и не знаю, – пригорюнилась бабуля, как будто для того, чтобы дать человеку на три минуты мобильный, требовались какие-то особые знания. – Батюшка главу администрации с днем ангела поздравлять уехал, сперва официальное поздравление, потом банкет, сам понимаешь, быстро не будет… Голодный небось? А мы с тобой сейчас делом займемся. Кошек у нас на заднем дворе развелось, очень воняют, а матушка на восьмом месяце, токсикоз… Сейчас пойдем с тобой, я приманю, они меня знают, а ты их в мешок с камнями, я и мешок прочный, и камни-то приготовила уже, в мешок с камнями и задами-задами, чтоб никто не видал, на речку… А я тебя кашей накормлю.
Секунд тридцать Буйвидас переваривал это заманчивое предложение, глядя с высоты своего роста на голову в благочестивом белом платочке. Это в какой книжке, что в школе читать заставляли, пацан бабку топором по чайнику угостил?
– Да отвянь ты, короста! – сказал Буйвидас и пошел прочь.
Пересчитал оставшуюся в карманах мелочь и, когда ноги стали заплетаться от усталости, сел в маршрутку и через полчаса оказался в ненавистной и страшной Москве.
Позвонить никто не давал, хоть плачь. Буйвидас понимал, что в Москву стекается много шантрапы и жулья и люди привыкли бояться друг друга и не верить. И все равно обидно было.
В закоулках длинного подземного перехода услышал музыку – чудно! Пошел на звук. Женщина играла на скрипке, а некоторые прохожие клали деньги в раскрытый футляр, кто мелочь, а кто и бумажку. Музыка понравилась Буйвидасу, он стоял и слушал, задумав попросить у женщины позвонить – она наверняка добрая, злой человек не может играть такую красивую музыку, а то, что женщина хмурится, – так это от старания. Поди вот поиграй на скрипке, это только кажется, что легко! Дождался, когда женщина опустила скрипку и стала пить из термоса, и рассказал ей про свое жесткое попадалово. Женщина хмурилась. Достала мобильный. Долго в нем ковырялась, подняла глаза и сказала Буйвидасу адрес московского представительства его родной губернии.
– Иди туда, обязаны помочь.
Буйвидас принялся благодарить.
– Стольник возьми. – Она кивнула на скрипкин футляр. – Два возьми.
«Хорошая какая, – думал Буйвидас, – верняк, приезжая. Москвички такие не бывают».
Ступенечки, ведущие к двери представительства малой родины бедняги Буйвидаса, были средь бела дня огорожены решеткой, решетка заперта.
«Ё! – Буйвидас забеспокоился о родной губернии. – Может, стряслось чего? Доигралось начальство? Упразднили, а то и слили с кем, для оптимизации?»
О приемных и неприемных часах он даже не подумал.
Хотелось есть, пить, присесть, умыться, в сортир… Все в Москве стоило денег. И очень хотелось позвонить домой.
Буйвидас присел на лавочку в сквере. Наискосок через сквер шагали два совсем молодых парня с упряжкой мелких собачонок, жевали на ходу и смеялись.
– Пацаны, дайте мобилу, домой позвонить, – попросил Буйвидас.
Парни переглянулись, достали из бумажного пакета гамбургер, протянули Буйвидасу и удалились танцующими походками.
«Пидоры ведь», – смотрел им вслед Буйвидас. Но гамбургер съел.
Буйвидас не знал, что не во всех церквях предлагают убивать кошек за тарелку каши. Не знал, что есть церкви, где и помогут, и накормят или просто скажут, где переночевать. Даже переговоров вести не надо – бывают церкви, где прямо в прихожей
