Туда нельзя - Ксения Викторовна Драгунская
Вера Павловна, помните, вы говорили, у ваших родственников дом в деревне, а там по соседству коммуна какая-то мужская, огороды или вроде того? Хорошо, я узнаю… Вот телефон. Просто позвоните, представьтесь, скажите, что хотели бы побыть на свежем воздухе. Могут попросить рассказать о себе. Только это не здесь, это поездом надо, сперва до Бологого, а там – пересадка на местный… Или вы на машине?
…Зашуршала мелкая галька на тропинке от калитки до сарая.
В дверном проеме виднелся солнечный день – и Царевнин.
– Андрей Михайлович, Генварёв с Буйвидасом ведро линей наловили, вечером запечем на решетке, приходите, будем пировать…
Белогнутов рассеянно поглядел на него сквозь очки с толстыми стеклами и ничего не ответил.
Царевнин снял кеды нога об ногу и по чистому дощатому полу подошел, сел рядом на топчан.
– Андрей Михайлович, вы очень хороший, – неожиданно для самого себя сказал Царевнин.
Белогнутов пожал плечами и улыбнулся:
– Вы тоже хороший, Митя. Мы тут все хорошие.
– Невезучие только.
– Невезучих мы не видели, вот что, – сказал Белогнутов. – Очень даже везучие. И все у нас еще впереди. – И строго, по-учительски погрозил Царевнину пальцем: не болтай, мол, глупостей, мальчишка.
ЗВУКОВОЙ ФАЙЛ
Попытка первая
Город Долгие Холмы.
Улица Ленина, дом 7, квартира 17.
Stoby Winery Makedonsko Crveno
Вино защищенного географического указания
(Что за мура еще?)
Региона Тиквеш
красное полусухое
1 liter 11 % vol.
А фотографировать бутылку, этикетку перед тем, как выпить, – не мура, не бред?
Ну ладно, это все так, проверка связи…
С чего начать? В детстве мне очень хотелось разговаривать. С кем-то поговорить. С кем-то взрослым, но умным и хорошим, кто выслушает и поймет. И я говорила скороговоркой, боясь, что перебьют или отвернутся, зная, что ничего никому не интересно. (Двойное, даже тройное отрицание, возможное в русском, но недопустимое в английском языке.) My mom was an English teacher… В детстве нестерпимо хотелось поговорить, рассказать…
Теперь от меня просто исходит молчание, как холод от промерзшей, еще не укрытой снегом земли в ноябре. Поэтому, чтобы заговорить, надо сухенького.
С чего же начать?
С чего начать, когда пора кончать, хахаха…
(Амор Каритас видела из окна поворот реки, деревья городского парка и колесо обозрения. Помолчала. Диктофон записывал молчание.)
Амор выпила вина и заговорила.
Сперва немножко сухенького, македонского…
Да, дело к занавесу. Я не кокетничаю, но после моей смерти может возникнуть путаница, пойдут кривотолки, особенно вокруг моего Огородишки. Так я называю этот приют, передержку для мужчин в кризисной ситуации. Как, почему и зачем я в это ввязалась?
Долго объяснять. Долго объяснять, с чего начать, пора кончать…
Детство, Москва. Снаружи родной околоток весьма респектабелен – близость театров, до Кремля пятнадцать минут пехом, желтая твердыня Петровки, 38, английская школа на задах большого дома для дипломатических работников. Но внутри, поглубже, в проходных дворах между Цветным и Садовым, в путанице переулков Самотёки, где «угловые»… Раньше были непременные «угловые»: мутные, пахнущие пивом магазины. Там всегда соображали на троих, а потом двое били одного, обычно очкастого задохлика… Однажды на ступеньках «углового» сидел алкаш из сословия грузчиков или подсобных рабочих, в сатиновом халате на голое тело, и горько, горько плакал, а покупатели ходили туда-сюда, спотыкаясь о его тщедушность. Старик или мальчик? Сожгли голубятню, единственную отраду состарившегося, одинокого мальчишки, в жизни которого ничего не произошло, кроме нищей старости.
«После школы – домой, нечего болтаться там», – говорила строгая мама. «Там» – в колтунах переулков, в проходных дворах, выводящих к Центральному рынку, к Цветному… «Там», где можно увидеть что-то не то, неположенное домашней девочке, школьнице, маменькиной дочке… И все равно – неположенное лезло в глаза, резало слух матерным визгом тетки, гонявшей примостившихся под старым вязом дворовых выпивох…
Был дворник-татарин с перебитым носом и хроническим фингалом под глазом, его мелкая дворняжка умела плясать на задних лапках, и до чего же утешительно после какой-нибудь пары по алгебре-геометрии, после унижения у коричневой классной доски встретить татарина с собачонкой, дать ей кусок сдобной булочки и радоваться, смотреть, как потешно перебирает лапками дворняжка и как ласково глядит на нее хозяин… И еще… Чей-то переезд из дома возле лесенки к Центральному рынку, пожитки и мебель уже на улице, ранний март или поздний февраль, сырое московское небо, и двое пытаются прихватиться как-то, чтобы сдвинуть с места старый, облезлый рояль. Эти двое – не грузчики, они доброхоты, надеющиеся сколотить на бутылку, но оба так иссосаны пьянством, что не хватает общих сил сдвинуть несчастный инструмент ни на сантиметр, падает мокрый снег, и один из двоих бедолаг начинает играть на рояле – грязными пальцами изумительной красоты – играть какую-то невероятную музыку под мокрым февральским снегом… Надо идти домой, надо успеть навести порядок и вымыть посуду до прихода мамы, за немытую посуду мама называет тварью, это потому, что она усталая приходит с работы, из медицинского ПТУ… Мама хотела мальчика. Какого-то Васю. А родилась девочка. «Вот Вася бы на твоем месте… Вася бы никогда… Вася бы всегда…» Надо стать мальчиком, чтобы мама не сердилась… Как, как стать Васей?.. Кто научит? У кого узнать? Написать в «Пионерскую правду»?
Потом к маме придет какая-нибудь подруга, такая же густо накрашенная, с желто-белыми (перекись водорода) волосами, как у мамы, и мама скажет железным голосом инглиш тичер: «А ты марш в свою комнату!»
(Теперь я понимаю, что им хотелось посекретничать, поговорить о мужчинах, похвастаться половой жизнью, а тут – девочка…) Поздний ребенок.
«Родила, решилась, с риском для жизни, думала, радость будет на старости лет, а ты посуду не вымыла? Тварь!»
Мамины подруги казались старухами, хотя были-то, ну, как я теперь. Накрашенные старухи, покрытые коростой грехов, и девочка с косичкой, именуемая тварью за немытую вовремя посуду.
Надо скорее идти домой, мыть посуду, боюсь маминого гнева, но домой не хочется, уж лучше стоять под мокрым снегом
