Туда нельзя - Ксения Викторовна Драгунская
– Вы там как танцевать собираетесь?
– Ногами, – остроумно ответил Буйвидас.
– Ага, – кивнул Генварёв. – Ты, братела, когда последний раз танцевал? В прошлом веке?
Все приумолкли. И правда, ДК камвольной фабрики – это тебе не жук чихнул, не дискотека для чикильдяев при сельской администрации. Придут серьезные женщины с самыми лучезарными надеждами, а «огородники» лицом, значит, в грязь?
– А этот на что? – сообразил вдруг Буйвидас. – Ипанат кальция?
И Белогнутов погрозил ему пальцем. Белогнутов запрещал Буйвидасу пренебрежительно говорить об Июнькине, хоть в глаза, хоть за глаза. «Он много горя повидал, – говорил Белогнутов. – Надо уважать его за страдания».
– Это я любя, – поспешил исправиться Буйвидас. – Ну он же по части танцев нормально волочет? Пусть подучит маленько. Вальс там, все такое…
Вечером на общую террасу вынесли старый большой кассетник и колонку. Июнькин велел мужикам разбиться на пары. Начался дикий ржач. Когда вдоволь поржали, Мухов предложил, что Июнькин будет представительствовать – один танцевать со всеми женщинами в ДК камвольной фабрики, а прочие обитатели Огорода просто познакомятся.
– А если белый танец? – напугал Генварёв.
– Да, – сказал Июнькин. – Во-первых, есть большая вероятность белого танца. А во-вторых, я не поеду. Мне не надо ни с кем знакомиться.
Никто даже не удивился и уговаривать не стал – все знали, что Июнькин любит озеро, оно среднего рода, не мужик и не баба, не будет мучить, не пошлет ни на базар, ни в людей стрелять, сдачу проверять не станет и под трибунал не отдаст…
Июнькин включил музыку – вальс из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь». Мужики построились парами, лицом к лесу, Июнькин встал перед ними, лицом к воротам.
– Плечи расправили, головы подняли, слушаем музыку, смотрим на меня и думаем о хорошем. Молодой человек, вы к кому?
Все обернулись. В воротах стоял светловолосый синеглазый красавец баскетбольного роста.
– Батя, ты чо, танцуешь?
– Володька?! – не поверил глазам Буйвидас.
Оба заорали от радости и стали обниматься, а все смотрели, и играл вальс.
Наверное, когда-то таким прекрасным, пышущим душевным и физическим здоровьем был и сам Буйвидас, пока тяжелый безотрадный труд, выпивка и общая пришибленность несправедливостями жизни не превратили его в долговязого сутулого барбоса.
Сын привез документы, по которым папаша мог приобрести билет на родину. Буйвидас желал ехать немедленно. Послали за Амор Каритас. Сын фотографировал Огород и обитателей и объяснял, что мать, жена Буйвидаса, мамаша Буйвидас, велела ему нагрянуть без предупреждения, застать врасплох этот непонятный приют, мужской монастырь, в котором, конечно же, черт-те что творится…
Прощался Буйвидас со всеми наскоро, только Белогнутова крепко обнял и трижды взял обещание приехать погостить, а Амор поклонился и неуклюже поцеловал руку.
Вышли за ворота и пошли вдвоем в сторону станции. Отец и сын. Разговаривали и смеялись.
Царевнин смотрел им вслед.
Смотрел и смотрел им вслед.
Несестра подошла, глядя в сторону, как бы случайно дотронулась до плеча, словно погладила, утешая…
⁂
– Смешно, – сказал Гриша-акушер, и большая серая дворняга, отдыхавшая под старой сосной возле сельской администрации, обернулась на него и повела ухом.
Гриша тоже сидел в тени, между зданием администрации и библиотекой, на пригорке – тут хорошо брал интернет.
Гриша получил письмо от любимой женщины, дважды перечел и стал смеяться – долго, пока не заплакал. Плакать отошел в угол, под куст сирени, где были сложены библиотечные дрова.
Они все вместе в медицинском институте учились, в небольшом древнем городе, уютном областном центре: Гриша, его жена Таня и Валя, которую Гриша с первого взгляда и курса полюбил навсегда. Валя была похожа на артистку Ирину Алфёрову в многосерийном телевизионном фильме «Хождение по мукам». Только лучше – потому что Ирина Алфёрова где-то там, в телевизоре, и неизвестно, что она за человек на самом деле, а Валя – вот она, рядом, улыбчивая, приветливая, совсем не зазнается, что такая красивая. Но женился Гриша на Тане, потому что у Вали был жених-курсант, она вообще была из семьи династийных военных.
С Таней Грише было хорошо и спокойно, как с мамой, хотя они и были ровесники. Например, в детстве, когда мама вывозила Гришу на морской курорт отдохнуть, Гриша обязательно заболевал каким-нибудь желудочным гриппом, и мама сердилась на него: «Столько денег потрачено, всю зиму копили-экономили, а ты…» Удивительное дело, но то же самое случалось, когда Гриша и Таня выезжали к морю – понос с температурой, и Таня сердилась и жалела его, было похоже на детство, и было хорошо.
Таня всегда хотела чего-то добиться в жизни. Едва пришел капитализм, ловко организовала клинику пластической хирургии, став в ней и владелицей, и главным врачом. Клиника быстро приобрела хорошую репутацию, приезжали и из соседних губерний. Таня то и дело получала эсэмэски: «Доктор, провисли сиськи». «Пришлите фото», – просила Таня и, разглядев фото, отвечала, сколько может стоить апгрейд и реновация таких важнейших деталей, какие консультации и анализы необходимы и когда приезжать в клинику.
Гриша же ничего особенного добиваться в жизни не хотел – работал акушером в городском роддоме, был на хорошем счету как профессионал, плюс спокойный, вежливый, умеющий приободрить и утешить, и многие стремились рожать именно у него.
Такая семья.
Сиськи и письки.
Жили хорошо, не шиковали, но все было: летали к заморским морям, любили пойти с сыном в байдарочный поход, сидеть у костра и петь Гребенщикова.
Живя в одном городе, Гриша и Валя встретились лишь однажды, на торжественном собрании ко Дню медика, и Гриша восхищенно изумился, что она не изменилась вовсе, то есть годы, ясное дело, как птицы летят и ей, конечно, уже не двадцать, но она все так же собирает пшеничные волосы узлом на затылке, и ей очень идет военная форма (Валя была уже главным врачом горвоенкомата). Валя узнала Гришу и, ничуть не чинясь, расцеловала в обе щеки, расспросила про Таню и сына, держала за обе руки, смеющимися серыми глазами смотрела в Гришины глаза, дала визитку, попросила тут же набрать, внесла Гришин телефон и взяла слово, что они встретятся посидеть втроем.
И голос ее – все тот же.
Гриша потом ходил как в счастливом сне, и младенцы, извлекаемые на свет его руками, наверное, заряжались счастьем на всю жизнь.
И вот однажды… Часа в два ночи звякнуло, разбудило эсэмэс от Вали: «Гриша, можешь говорить?» Гриша выбрался из постели на кухню и написал «да», отключив звонок.
