Песнь гор - Нгуен Фан Кюэ Май
Когда мне было семнадцать, я встретила парня по имени Хунг. Мои родители вот уже много лет знали его семью. Отучившись в Ханое, Хунг вернулся в нашу деревню и стал преподавать в новой школе неподалеку.
До встречи с ним мальчишки мне не нравились. Вернее, нравилось их дразнить, как и брата. Так что несложно представить, какой была реакция Хунга, когда он впервые попал к нам домой. Мы поссорились.
Да-да. Поссорились.
— По-твоему, не надо гнать отсюда французов взашей? — накинулся он на меня. — Пора уже положить конец тем пыткам, которым они подвергают наш народ!
— Они обещали вернуть страну нам, ты что, не слышал? — парировала я. — Надо подождать еще несколько лет, и это случится безо всякого кровопролития!
— Слишком уж ты доверяешь этим чужакам. Они нам только зубы заговаривают своими обещаниями, про которые и сами скоро забудут. — и он стал рассказывать мне, что французы хотят отбросить Вьетнам назад в развитии, сделать его бедным и нецивилизованным. Что они отбирают наши природные ресурсы и увозят к себе. Что пичкают вьетнамцев опиумом, чтобы затуманить наш острый ум. Что свободы нам не видать.
Я слушала его с изумлением. Все мужчины, которых я только знала (не считая родни), ни во что не ставили женское мнение, считали нас недостойными разговоров, всё твердили, что «Đàn bà đái không qua ngọn cỏ» — «женщины даже помочиться выше травы не могут». Но когда Хунг посмотрел мне в глаза и сказал, что он со мной не согласен, я пришла в восторг. Меня очаровали его искренность и красота. Его взгляд лучился восторгом, а уголки губ приподнялись в улыбке, так похожей на полумесяц.
Тогда-то я и влюбилась в твоего дедушку. И поныне каждый день вижу свою любовь, когда смотрю на тебя, Гуава. У тебя его глаза, его нос, его улыбка. Иногда во время наших разговоров мне кажется, что я говорю и с ним.
Мы поженились в тот же год — в год Буйвола, в 1937-м. По просьбе моих родителей Хунг, вопреки традициям, перебрался к нам в дом. Наш старший сын, твой дядя Минь, родился в 1938-м, а через два года на свет появилась твоя мама Нгок, а потом, в 1941-м, дядя Дат.
Оглядываясь назад, могу сказать, что это были самые счастливые годы моей жизни. Тогда мне казалось, что счастье просочилось мне глубоко под кожу и никто уже его у меня не заберет.
Но вот зимой 1942-го моя жизнь резко изменилась.
Я отчетливо помню весь этот день — с самого момента, когда я склонилась к своим детям и лампа в моей руке осветила их лица. Минь, которому тогда было четыре, обнимал Дата, которому только исполнился годик. Оба пинали теплое одеяло во сне.
А в дальнем углу широкой кровати из моего детства Нгок что-то бормотала во сне. Ты помнишь, Гуава, как красива твоя мама теперь, но и не представляешь, какой она была хорошенькой в детстве — молочно-белая кожа, длинные ресницы, губы цвета лепестков розы. Укутанная в шелковое одеяло, она походила на фею, которая вот-вот выберется из своего кокона.
— Дети, я буду очень скучать, — прошептала я. Всего через несколько часов нам с ними предстояла первая разлука: я собиралась в Ханой на долгих двенадцать дней. Так и хотелось сгрести их в охапку, прижать к груди. Но я только получше укрыла моих сыновей и выскользнула из комнаты под мерный гул зимнего дождя, барабанившего по крыше.
Дрожащий свет лампы, которую я держала в руке, привел меня в спальню, которая когда-то давно была кладовкой.
— Зьеу Лан, ты не спишь? — спросил тихий голос проснувшегося мужа. Я задула лампу и улеглась в нашу постель.
— Ты во сколько уезжаешь, em?[16] — спросил Хунг, прильнув лицом к моему. Он закутал меня в теплое одеяло.
— В три часа утра.
— Напрасно ты мне не разрешаешь поехать вместо тебя. Женщинам в такой долгий путь пускаться опасно.
— Да ладно тебе, anh[17] Хунг. — Я с тихим смехом отмела эту идею. — Папа и брат Конг обо мне позаботятся. Да и потом, надо почтить визитом учителя Тхиня.
Я планировала заглянуть к моему детскому учителю, полюбоваться его домом на Серебряной улице. К тому же мне выпал шанс помочь папе. Семейное дело переживало не лучшие времена. Вторая мировая война охватила мир, а в нашу страну вторглись японцы. Они начали править нами руками французов, и на народ обрушился новый шквал налогов и обязанностей.
— И всё же Ханой ведь так далеко, ет, — продолжал Хунг с тревогой. — Я уже тебе рассказывал: один учитель из моей школы слышал истории о том, как японские солдаты разоряют северные деревни и нападают на мирных жителей.
— Да это просто сплетни, anh, тебе разве так не кажется?
— Как знать, а вдруг правда? Эта безумная война дала япошкам слишком уж много власти.
— Не стоит так уж переживать, — я подтянула одеяло повыше, накрывая им руку Хунга. — Я же тебе много раз говорила: папа знает все дороги. — А потом напомнила ему, что все эти зверства, по слухам, творятся на севере, у самой китайской границы, вдали от тех мест, через которые пролегает наш маршрут.
— Обещай, что будешь осторожна, — взмолился Хунг.
И чего он так переживает, подумала я. Японцы объявили по радио, что азиаты не враги другим азиатам и что они прибыли к нам с миром. Пообещали помочь Вьетнаму обрести независимость. Я же своими глазами видела, какие они вежливые, эти японские солдаты. Их отряд проходил через нашу деревню. Сперва их коричневая полевая форма, начищенные до блеска сапоги и свисающие с пояса мечи меня испугали. Но потом солдаты робко постучали к нам ворота и спросили у мамы, нельзя ли им поесть у нас во дворе. Они были совсем еще юные и дружелюбные. Играли с моими детьми, пинали с ними мячи, набитые перьями, — высоко, до самых небес, и смеялись, совсем как вьетнамские мальчишки.
На меня навалился сон, а проснулась я под торопливые шаги, голоса и топот буйволов по нашему двору. Нащупала в темноте вещевой мешок, который заранее положила у выхода из спальни, и тенью выскользнула наружу.
На веранде, при свете трех больших керосинок, мои родители, Конг, его жена Чинь и госпожа Ту складывали на длинную телегу мешки с картошкой. Колеса у телеги были большими, а ее деревянный остов был прикрыт полотнами из пальмовых листьев.
На
