Делом займись - Ольга Усачева

и тепло, как от первого весеннего солнца. Они были еще одним кирпичиком в стене ее нового, странного, но такого прочного и спокойного счастья. У нее теперь был Дом.

Глава 6 (Петр). Искры

Конец мая благоухал цветущей сиренью, теплым ветром и надеждой. Последняя и самая важная огородная битва весны – картошка. Петр с Марией еще три недели назад достали из глубокого уличного погреба мешки с семенной картошкой – «синеглазкой» и «лорхом». Разложили в один слой на веранде, в прохладной полутени, чтобы не вытягивалась, а набиралась силы. И теперь клубни лежали там, зеленые, бархатистые на ощупь, с толстыми, короткими, сизыми ростками – настоящие живые организмы, жаждущие земли.

Петр договорился в колхозе с трактористом Мишкой. Тот пригнал утром старенький, но бодрый «Беларус» с плугом. Петр, Мария и даже любопытная Муська вышли к большому полю. Было что-то торжественное в этом моменте. Серо-черная, подсохшая сверху земля, усеянная аккуратными кучками навоза, ждала. Мишка дал газ, опустил плуг, и стальной лемех с глухим, сочным звуком вонзился в землю.

Это был гипноз. Петр стоял, заложив руки за спину, и смотрел, как под сталью плуга серая корка земли превращается в мягкую, дышащую, почти черную пашню. Пласт за пластом переворачивался, ровными волнами ложась набок, крошась, обнажая влажную прохладу недр. Кучки навоза исчезали, расползаясь по полю темным, жирным узором. И тут же, словно почуяв пир, слетелись галки. Стая черно-серых, крикливых птиц. Они с карканьем носились за трактором, опускались на свежий пласт и ловко вытаскивали из комьев вывернутых из земли дождевых червей и личинок. Вороны, солидные и важные, присоединялись к пиршеству. Грохот мотора, хлопанье крыльев и хриплое карканье – это была традиционная весенняя песня, древняя и простая. Песня будущего сытного хлеба, зимних щей и чувства выполненного долга.

Петр украдкой взглянул на Марию. Она стояла рядом, тоже завороженная, и на ее лице, обращенном к солнцу и пахоту, было выражение спокойного сосредоточения, которое он начал замечать и ценить. Она понимала его чувства. Понимала суть этого действа без слов.

Через пару часов поле, огромное и теперь кажущееся еще больше, лежало вспаханное, готовое. Настало время сажать картошку, пока влага из земли не выветрилась.

Они работали молча, как отлаженный механизм. Петр шел первым, с острой штыковой лопатой. Раз-два – и аккуратная, глубокая лунка готова. Шаг. Еще лунка. За ним, поспевая, двигалась Мария с ведром, полным прохладных, пророщенных клубней. Она ловко бросала по картошине в каждую лунку, иногда поправляя пальцами, чтобы росток смотрел вверх. Ни лишних движений, ни слов. Только звук железа, входящего в землю, мягкий шлепок картофелины, да их мерное дыхание. Солнце припекало спины, в воздухе висела пыль, смешанная с запахом перегноя. Петр ловил ритм, и в этой монотонной, физической работе было странное умиротворение. Все правильно, Мария не отстает, не жалуется, делает свое дело четко. Все хорошо.

Они бросили последнюю картофелину в благодатную, темную землю почти одновременно с тем, как из деревни, сломя голову, примчался соседский парнишка Колька, глаза по пять копеек.

– Дядя Петь! Горит! За речкой, у Соколиного лога! Пал пошёл в лес!

Всё умиротворение мгновенно испарилось, сменившись холодной, знакомой яростью. Весенний пал. Ежегодное безумие.

Петр бросил лопату.

– Мария, закидай последние лунки, – бросил он через плечо, уже срываясь с места к дому за инструментом. – И никуда не ходи, слышишь?

Он не слышал ответа. В ушах уже стоял треск горящего сухостоя, вой ветра в огненной стене.

***

Пожар в весеннем лесу – это ад, рожденный человеческой глупостью. Не размашистый, когтистый летний пожар, пожирающий смолу хвойных крон, а подлый, ползучий, быстрый. Он бежит по прошлогодней траве, сухим листьям, валежнику, оставляя за собой черные, дымящиеся пустоши. Ветер, будто дразнясь, то затихал, то поднимался, кидая огненные языки на новые участки.

Петр, вместе с двумя десятками собравшихся мужиков, уже три часа бился с этой стихией. Работали, как и сажали картошку, – молча, отчаянно, почти механически. Никакой героики. Только каторжный труд. Одни с пожарными ранцевыми опрыскивателями за спиной в самом пекле, другие шли по кромке огня, выбивая пламя ударами мокрых «хлопушек» – мешков на длинных палках. Третьи копали в грунте противопожарную канаву, острыми лопатами отгребая лесную подстилку до минерального слоя земли. Пара мужиков, дальше, валили еще зеленые, но оказавшиеся на пути огня молодые сосенки и елки, создавая разрыв.

Жар стоял невыносимый, едкий дым ел глаза и легкие, слезы текли ручьями, смешиваясь с сажей и потом. Петр, задыхаясь, бил и бил по огню тяжелой, мокрой хлопушкой. В голове, в такт ударам, стучала одна мысль, злая и бессильная: «Дураки! Каждый год одно и то же! Жгут траву, думая, покосы лучше будут! А тушат кто? Мы! А гибнет кто? Лес! Звери!» Он представлял, как в этой огненной ловушке сейчас гибнут зайчата, выводки тетеревов, лисы, беспомощные ежата. Как горят муравейники – целые города. Как задыхаются в дыму птицы в гнездах.

Бессмысленная, тупая жертва…

Один раз огненная «петля», подхваченная внезапным порывом ветра, рванула в сторону, отрезав троих мужиков. На секунду стало страшно. Но свои не подвели – обошли, встретили с другой стороны, сбили пламя. Работали, пока в опрыскивателях была вода, потом хватали ведра и бежали к речушке, уже мутной от пепла.

К полуночи, когда силы были на исходе, а огонь, кажется, тоже выдохся, упираясь в сыроватую низину и широкую, наконец-то выкопанную канаву, стало ясно – потушили. Не победили, а именно потушили, затравили, как зверя. Да и не победили они огонь – удержали. А лес-то уже осквернен. Он теперь стоял черный, дымящийся, мертвый. От него шел тяжелый, горький запах горящей земли и беды.

Петр плелся домой последним, уставший до тошноты. Каждый мускул ныл, в глазах стояла песчаная резь. На языке горечь, а в ноздрях прилип едкий, сладковатый запах горелой хвои и земли. Одежда пропиталась дымом, лицо и руки были в саже и грязи. Он чувствовал не праведную усталость победителя, а горечь и опустошение. Осквернили его лес. Опять.

Дома в сенях горел свет. Мария, услышав шаги, выскочила его встречать. Петр увидел, как ее глаза расширились при виде его закопченного, изможденного вида.

– Я баню протопила, – тихо сказала она. – Всё готово. Сходи, помойся.

Он только мотнул головой, с трудом снимая сапоги.

– Позже. Сейчас мне бы поесть. И посидеть.

Ему не хотелось движений, не хотелось даже мыться. Хотелось заглушить эту внутреннюю дрожь отчаяния и усталости. Он прошел на кухню, тяжело опустился на табурет. Мария, не задавая вопросов, тут же поставила перед ним миску дымящегося борща и кусок хлеба. Еда была той же, что и всегда – простой, наваристой, но сегодня он ел ее почти не чувствуя вкуса, просто чтобы заполнить дыру внутри.

– Иди первая мойся, – хрипло сказал он, когда она замерла у печи. – Я потом.

Она кивнула и, взяв свое чистое белье, вышла. Петр сидел, уставившись в потухшую печь, и в голове снова прокручивал моменты сегодняшнего ада. «Искры, – думал он. – Одной искры хватило от чьего-то костра, от окурка. И пошла гулять смерть».

Через некоторое время, когда ужин в животе немного улегся, а внутренняя дрожь поутихла, он вышел во двор подышать ночным воздухом. Ночь была прохладной, звездной, и после дымного ада она казалась невероятно чистой и спокойной. Он сделал несколько шагов, закурил. И тут его взгляд упал на баню. В маленькое, запотевшее банное окошко. Из окошка лился теплый, желтый свет маленькой лампочки.

Он не хотел подсматривать. Это было против его правил. Но ноги будто приросли к земле.

В прямоугольнике света он увидел обнаженную Марию. Она стояла спиной к окошку, подняв руки, поливая себя водой из ковшика. И в этом движении, в линии ее спины, в мягком изгибе плеч, в округлости бедер,