Делом займись - Ольга Усачева

внезапно открылась вся ее женственность. Не яркая, не вызывающая, как у Зины, а какая-то… настоящая. Мягкая полнота ее тела, которую он раньше считал «рыхлой», в свете лампы и парах бани обрела плавность, нежность линий. Кожа на плечах и спине, обычно скрытая под серыми одеждами, казалась ослепительно белой, почти фарфоровой, и на ней, россыпью золотых веснушек, играли тени от пламени. Мокрые, бесцветные волосы, собранные на макушке, открывали неожиданно изящную, уязвимую линию шеи.

У него перехватило дыхание. Все усталость, вся горечь пожара мгновенно испарились, смытые этой волной немого изумления. И это была не похоть. Похоть – это про Зину, про грубое, быстрое желание. То, что он почувствовал сейчас, заставившее его сердце сделать один тяжелый, неправильный удар, а затем замерло. Этим чувством была нежность. Острая, почти болезненная. И ощущение чего-то бесконечно настоящего, простого и чистого, как эта вода, как этот пар, как ее тело, лишенное теперь всех уродующих страхов и серых тряпок.

Он увидел не «некрасивую Машку». Он увидел женщину. Свою женщину. Ту, что топила ему баню, варила щи, молча сажала картошку и, наверное, сейчас так же молча и старательно отмывала с себя всю усталость, которую принес сегодняшний день.

Ему стало дико стыдно. Он отступил от окна так резко, что споткнулся о кадку. Звук был негромкий, но внутри бани движение замерло. Петр, сгорая от смущения, быстро, почти бегом, вернулся в темноту сеней. Он стоял, прислонившись лбом к прохладному косяку двери, и слушал бешеный стук своего сердца. В ушах гудело, но уже не от гула трактора или треска пожара. Гудела эта новая, непонятная нежность, в которой теперь навсегда жил образ белой спины в золотистом свете лампы.

Весь его прежний, простой и ясный мир перевернулся. Он чувствовал не ярость и не усталость, а глубочайшее, всепоглощающее смятение. И в глубине этого смятения, под золой сегодняшнего кошмара, тлела одна маленькая, теплая, живая искра.

Глава 7 (Мария). Невидимые нити

Она знала.

Той ночью в бане, когда за запотевшим стеклом мелькнула тень, и раздался тихий стук о кадку, Мария не вздрогнула и не вжалась в стену, как сделала бы раньше. Она замерла, но в сердце ее не было страха. Был странный, теплый толчок, будто сердце, дремавшее долгие годы, только сейчас научилось биться.

Мария почувствовала этот взгляд Петра, тяжелый и пристальный, сквозь пар и стекло. И не испугалась. Впервые в жизни мужской взгляд, направленный на ее обнаженное тело, не вызвал ни отвращения, ни ужаса, ни леденящего стыда. Вместо этого по телу разлилась волна нового, незнакомого чувства. Осознание того, что она – женщина. И что на нее смотрит мужчина. Ее муж.

Она не обернулась, не прикрылась. Медленно, будто в полусне, продолжила мыться, но каждое движение теперь было наполнено новым смыслом. Вода, стекающая по коже, казалась живой, а ее собственное отражение в темном пятне оконного стекла – загадочным и даже… красивым.

Она вышла из бани, укутанная в чистую простыню, и прошла мимо темных сеней, где слышала его сдержанное дыхание. Молча. Но это молчание больше не было стеной. Оно было тонкой, натянутой ниткой, которая протянулась между ними.

И с того дня мир начал медленно, но неумолимо меняться. Мария стала замечать взгляды Петра. Не прежние, скользящие мимо, оценивающие хозяйку, а новые – осторожные, изучающие, порой задумчивые. Он смотрел на ее руки, когда она месила тесто. Следил, как она проворно управляется с ухватами у печи. Его глаза задерживались на ее волосах, выбившихся из-под косынки, на линии плеча, когда она тянулась за чем-то на полку.

А потом изменились и разговоры. Раньше это были приказы или констатации фактов: «Надо бы чай купить» или «Коров подоила?». Теперь он стал спрашивать ее мнения, как будто оно что-то значило.

«Как думаешь, редьку на этой неделе сеять или земля еще холодная?»

«Надо бы крышу на сарае подлатать. Серега из колхоза поможет. В среду ему удобно, ты нам подсобишь?»

А однажды вечером, после ужина, он не ушел сразу, а остался сидеть, крутя в руках чашку недопитого чая, и начал рассказывать про работу. Не вообще, а про конкретный день. Про то, как нашел за рекой следы рыси – большие, четкие, с отпечатками когтей на тропе.

– Редко они так близко к селу подходят, – сказал он, и в его голосе звучало не беспокойство, а какое-то профессиональное любопытство. – Наверное, зайцев гоняла. Их этой весной много расплодилось.

Мария слушала, затаив дыхание. Петр делился с ней своим миром. Миром леса, тишины и одиноких троп. Это было дороже любых комплиментов.

И еще появились подарки. Маленькие, немые, но говорящие громче любых слов. Он принес с дневного обхода бидончик с березовым соком – холодным, слегка терпким, пахнущим весной и деревом. «Пей, витамины», – бросил, ставя его на стол. Потом – кусок черной, как обугленное дерево, чаги. «Мать всегда заваривала, говорила, от желудка помогает». А однажды после дождя положил на подоконник ее комнаты несколько стебельков ландышей с капельками воды на белых, поникающих головках.

Но самый важный подарок случился неделей позже. Петр, покопавшись на запыленной веранде, внес в её комнату что-то тяжелое, завернутое в старую мешковину. Сдернул ткань, и Мария ахнула.

На столе стояла швейная машинка. Старая, деревянная, на чугунной подставке, с черным, лакированным корпусом и изящными золотыми виньетками. «Зингер». Машинка, на которой шила когда-то его мать. Петр протер тряпкой пыль с игольной пластины.

– Думаю, тебе пригодится. А то стоит без дела в углу. Может, чехол на неё сошьешь, чтобы не пылилась.

Мария подошла, боясь дотронуться. Она провела пальцами по холодному, узорчатому чугуну, покрутила маховое колесо. Оно провернулось с тихим, шелковистым урчанием – механизм был в идеальном порядке, смазанный и исправный. Это был не просто инструмент. Это была доверенная ей семейная реликвия. А еще признание ее мира, ее тихого простого рукоделия.

Однажды, в субботу, когда Петр съездил в райцентр с отчетом, он привез оттуда не только гвозди и пачку махорки, но и сверток, который молча положил перед ней. Развернув, Мария увидела отрез ткани. Не обычный ситец в мелкий цветочек, а плотный сатин нежного, василькового цвета, с едва заметным белым горошком. Красивая, совершенно не практичная для работы во дворе, ткань для платья. Летнего.

– Твои платья уже поистрепались, – пробормотал он, глядя куда-то мимо. – Сошьешь себе что-нибудь. Ты же сможешь.

Мария смогла лишь кивнуть, сжимая в руках прохладный, шелковистый материал. Глаза ее наполнились слезами, и это были слезы такого щемящего, светлого счастья, что она боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий миг. Оказывается, он всё видел. Видел ее обноски, ее старое серое тряпье. И ему захотелось это изменить. Сделать подарок ей. Не какой-то другой, нарядной женщине, а ей.

Сердце Марии, разбуженное той ночью в бане, теперь раскрывалось с каждым днем все больше, как яблоневая почка под теплым майским дождем. Она ловила себя на том, что ждет возвращения Петра с работы, прислушивается к шагам во дворе. Что готовит его любимую творожную запеканку (как-то он обмолвился, что мать такую для него пекла), что гладит его одежду с особым старанием. Она привязывалась к нему всей душой, этой тихой, глубокой привязанностью, которая рождается из ежедневной заботы, из общего молчаливого труда, из этих вот немых, но таких красноречивых знаков внимания.

***

На следующий день, выйдя во двор покормить кур, Мария случайно глянула через низкий забор в сторону бывшего своего дома. Там, у калитки, стоял Николай и орал на свою жену, тощую, испуганную женщину в грязном халате. Что обед холодный, что двор не метен. Жена мотала головой, пытаясь что-то сказать, а он, только отмахнулся от неё,