Делом займись - Ольга Усачева

под шиферной крышей. В ней теперь стояли в ряд его Ночка с телком и ее Марта. Чисто, сухо, навоз убран. Рядом сарай-навес для дров и инструмента. Дрова, аккуратно сложенные в поленницу под навесом, пахли сосной и березой. Чуть поодаль – крепкий курятник с выгулом, обтянутым сеткой. Куры квохтали, разгребая прошлогоднюю листву. А в самом углу двора, под раскидистой черемухой, стояла баня. Уже старенькая, но всё еще крепкая. Рядом с баней летняя кухня с уличной печуркой.

Но сердце Марии, деревенской бабы, рвалось к огороду. Тот был устроен за низким, но крепким забором-штакетником, и делился на две части.

Чуть поодаль, огороженное жердями раскинулось большое картофельное поле в двадцать соток, еще пустое, коричневое, но уже готовое к жизни. По нему ровными кучами, как стога-малыши, лежал перепревший навоз – тот, что Петр всю зиму вывозил из стайки. «Путний хозяин, – с уважением подумала Мария. – Зимой не сидел сложа руки, удобрение заготавливал». Через пару недель сюда приедет трактор, вспашет, и начнется самое важное – посадка картошки, главной кормилицы.

Рядом, прямо за стайкой был малый огород, для грядок с овощами. И здесь Мария замерла от почти детского восторга. Здесь царил идеальный порядок. С осени Петр все прибрал: ни стебля, ни сорняка. Грядки, обрамленные узкими досками, чтобы земля не осыпалась, были уже вскопаны. Ровные, длинные, они ждали семян. Ей оставалось только порыхлить их граблями, начертить палочкой бороздки и сеять. Она мысленно уже распределяла: вот здесь – морковка «Нантская», чтобы сладкая была. Рядом – лучок на зелень. Там, где солнца побольше, – свекла, чтобы к осени набрала сок. А вот тут, подальше, чтобы не затеняли, – горох, в него надо будет позже прутиков натыкать.

И это еще не все. В углу стояла теплица, сколоченная из старых, но целых оконных рам. Внутри уже прогревалась земля. Здесь будут помидоры. Рядом была сооружена крепкая шпалера из жердей – для огурцов. Нижние концы жердей были обожжены на костре, чтобы не гнили в земле. Все было продумано, сделано на совесть, не на один год.

В доме Василия огород был только на ней. Муж и лопату в руки брал, только когда картошку копали, да и то с бранью. Все остальное – на ней. А здесь… здесь все было сделано для удобства. Для урожая. Хозяйственно.

Мария прошла вдоль грядок и увидела делянку с садовой клубникой. Плотные кустики, еще не раскинувшие листья, сидели ровными рядками, усыпанные прошлогодней соломой для утепления. Рядом из земли, ломая преющие листья, вылезали тугие, красно-зеленые шарики ревеня – первые витамины уже скоро. Мария представила, как испечет пирог с ревенем и наварит компот.

Да, огород был знатный! Чувствовалась и хозяйская рука Петра, и работа его матери. Тут были не только грядки – по всему периметру малого огорода шла живая изгородь из ягодников. С одной стороны – смородина и крыжовник, с другой малина, еще голые, но гибкие прутья, на которых уже набухали почки. Промелькнула мысль, что надо бы малину почистить, проредить от прошлогодних сухих стеблей.

В углу росли несколько кустов черноплодной рябины, аронии. А в глубине, уже на границе с соседским участком, стояли две старые, корявые, но полные силы яблони. Почки на голых ветках тоже набухли, готовые вот-вот взорваться бело-розовой пеной цветения.

Мария обошла весь огород, прикасаясь рукой то к шпалере, то к тепличному стеклу. В груди распирало странное, незнакомое чувство – предвкушение счастья. Не буйной радости, а тихого, глубокого удовлетворения. Здесь будет урожай. Здесь будет ее труд, и он принесет плоды. Петров труд и ее труд сложатся в одно – в сытость, в запасы на зиму, в банки с вареньем на полке в подполе. Это ли не счастье? Настоящее, простое, земное.

Мария шла по двору, а следом за ней хвостиком бегала Муська. Она так же хозяйственно и с одобрением заглядывала в каждый уголок.

Мария увидела свою кошку, улыбнулась и присела, чтобы почесать её за полосатый бок.

– Только ты и была со мной всё это время в том доме. Если бы не ты, совсем бы я пропала. Хорошо, что Петр тебя разрешил взять с собой.

Муську два года назад она принесла с фермы крошечным, промокшим, дохлым комочком в подоле. Котят кот-то выбросил в яму за коровником, и только этот один, самый живучий, выполз и запищал. Мария не смогла пройти мимо.

Василий, увидев котёнка, скривился:

– Куда принесла эту падаль? Выбрось! От кошек вонища да блохи. Под ногами путаться будет!

Мария, обычно, молчала и подчинялась. Но тут случилось что-то необъяснимое. Может, отчаяние от недавно затоптанной вышивки, а может, просто сердце ёкнуло при виде этого дрожащего создания. Она прижала котёнка к груди, почувствовала его слабое, лихорадочное биение, и слова вырвались сами, тихие, но твёрдые:

– Нет. Не выброшу. Она никому не помешает.

Василий остолбенел. Он даже не сразу нашёлся, что ответить на это неслыханное неповиновение. Потом махнул рукой:

– Ладно, черт с тобой! Но коли в дому нагадит или мышей не станет ловить – сам голову ей откручу!

И ушёл, хлопнув дверью.

Муська выжила. Мария её выхаживала, как ребенка, поила молоком из пипетки, грела за пазухой. Кошка отплатила ей безграничной, собачьей преданностью. Она и правда ловила мышей, но главное – она стала её единственным другом в том доме. Тихой, тёплой, мурчащей отдушиной. Василий кошку терпел, но люто не любил, мог пнуть, если та попадалась под ноги. Муська научилась его сторониться, а к Марии приходила только ночью, чтобы свернуться калачиком у её ног.

Мария вспомнила, как уже потом, когда пришёл Николай выгонять её из дома, Муська шипела на него, защищая и хозяйку, и свою единственную территорию.

И вспомнился еще позорный день изгнания из дома. Грязь, слёзы, беспомощность. И этот высокий, суровый сосед, появившийся как видение. Его слова, которые она тогда, в шоке, едва осознала: «…Вещи соберёшь. Кошку бери».

«Кошку бери».

Он не видел в Муське ни «падали», ни «нахлебницы». Он просто видел, что она – её. Часть её немудрёного скарба, часть её жизни. И это молчаливое принятие всего, что было с ней связано, даже бесполезного с хозяйской точки зрения животного, тронуло её тогда почти так же сильно, как сам факт спасения. Он брал её целиком. Со всем её грузом, со всей её немощью, с её коровой и… с её кошкой.

И вот теперь Муська жила здесь. Не таясь, не прячась по углам. Она разваливалась на тёплой лежанке у печи, ловила мышей в стайке и с достоинством принимала подачки от нового хозяина, который, бывало, бросит ей кусочек сала или снисходительно почёшет за ухом. Она была частью этого нового мира. Частью дома.

***

Вечером, когда Мария заканчивала мыть посуду, Петр, уже вернувшийся с обхода, молча прошел в дом. Он что-то искал в сенях, потом появился на кухне. Не глядя на нее, он положил на край стола маленький, скромный букетик. И тут же скрылся в своей комнате.

Мария подошла, бережно взяла букетик в руки. Это были первые весенние цветы, которые появлялись в начале мая на проталинах. Несколько стебельков сон-травы, похожих на сиреневые мохнатые колокольчики, еще не совсем раскрывшихся, будто и правда дремавших. И пара веточек медуницы – на одном стебельке и розовые, и синие колокольчики вместе, листья шершавые, в светлых пятнышках. Простые, лесные цветы. Ничего особенного.

Но для Марии это был особый знак. Он заметил, он подумал о ней, сорвал и принес. Не сказав ни слова.

Она поднесла букетик к лицу, вдохнула слабый, холодный, ни на что не похожий запах лесной проталины и влажной земли

Мария нашла красивую стеклянную баночку из-под горчицы, налила в неё воды и поставила букет на подоконник в своей комнате. Весь вечер, пока она штопала рабочую рубаху Петра, ее взгляд возвращался к этим сиренево-голубым огонькам. Она не понимала, что это значит. Симпатия, жалость или просто жест вежливости? Но понимать и не требовалось. На душе от этих простых цветов становилось светло