Делом займись - Ольга Усачева

снега и сушь грядёт. Мария была… как этот заяц. Такая же линялая, неопределённая. Бледная, почти прозрачная. Волосы – не то чтобы светлые, а просто бесцветные, как выгоревшая на солнце солома, всегда выбивались из-под косынки жалкими прядями. Ни бровей, ни ресниц – так, лёгкая светлая дымка на веках. Глаза… глаза водянистые, непонятного цвета: не голубые, не серые, не зелёные – а как лужица в пасмурный день, в которую смотришь и не видишь дна. Кожа – бледная, прозрачная, вся усыпанная мелкими рыжеватыми веснушками, будто на неё кто-то брызнул грязной водой. И фигура… полная, да, но не пышная, а какая-то мягкая, рыхлая, неопределённая, без ярких линий. И одевалась она всегда во всё серое, коричневое, выцветшее – стремясь стать ещё более незаметной, слиться с фоном. Заяц линялый. И так же пугалась каждого шороха, каждого его резкого движения. Казалось, дунь на неё – и она рассыплется, как трухлявый пень.

Но тут, в тишине леса, где его мысли текли ясно и легко, как ручьи по весеннему лесу, Петр с удивлением ловил себя на другом. Он к ней привыкал. Не просто терпел её присутствие, а именно привыкал, как привыкаешь к утреннему свету в окне или к скрипу определённой половицы в доме. Мария уже не казалась чужеродным существом в его доме. Наоборот, дом после долгой болезни и смерти матери, после месяцев его одинокого, чисто мужского быта, начал оживать. Не внешне – он и раньше был чистым, но чистым, как казарма. А теперь в нём появился порядок и уют. Не наведённый раз в неделю, а живой, текучий, ежедневный. Запах свежего хлеба из печи. Выстиранные и аккуратно сложенные вещи. Стакан с вечнозелёным лучком на окне. Даже его собственная комната, в которую Мария не заходила, казалась какой-то прибранной и спокойной.

А еда! Еда была сытной и по-настоящему вкусной. Так даже мать его, царство ей небесное, не умела готовить. У Марии руки были золотые. Самые простые вещи – картошка, щи, каша – превращались у неё в нечто такое, что он, придя с работы, ел молча, но даже Мария заметила, что ему нравится. Она тихонько подкладывала добавку в его тарелку, а он только и мог, что благодарно кивать с полным ртом.

Вот, что значит, хозяйка в доме! Да и со скотиной Мария управлялась ловко, без суеты. Его корова Ночка даже мычать стала как-то довольнее. И Рыжка Марию принял, что уж вообще удивительно. Конь у Петра был своенравный, чужих людей не любил.

А самое главное – Мария не лезла к нему. Не ныла, не приставала, не пыталась его расшевелить, разговорить. Она просто была. Делала своё дело тихо, добротно, и от неё исходило не бабская суета, а странное спокойствие. Ему, отвыкшему за годы одиночества от постоянного женского присутствия, это было сначала непривычно, а теперь… теперь это было даже хорошо. Спокойно. Как в этом лесу до появления того зайца: тихо, предсказуемо, свои дела делать можно, свои мысли думать.

И в этот момент его сознание, словно сорвавшись с уступа, рухнуло в прошлое. Всплыло, яркое и болезненное, как старая рана, воспоминание. Оксана – его невеста. Вернее, та, что собиралась стать невестой. Вот уж где была красавица! Не по-деревенски красивая. Высокая, статная, фигура – кровь с молоком. Волосы – тёмный каштан, тяжёлые, вьющиеся локоны, которые она так любила перебирать пальцами. Глаза – огромные, карие, с поволокой, которые смотрели то томно, то насмешливо. Кожа смуглая, с ярким, здоровым румянцем на щеках. А когда смеялась – а смеялась она часто, звонко и чуть свысока – на щеках появлялись игривые ямочки. А губы, алые, будто накрашенные, хотя он точно знал, это натуральный цвет, складывались в такой соблазнительный бантик, что кровь стучала в висках. Южная, сочная красота, броская, как цветущий мак.

Она была своя, деревенская. Но какая! Ещё в школе, когда он, долговязый и неуклюжий, сторонился всех, она уже была королевой. Он любил её, кажется, с первого класса, молча, как недостижимую звезду. И она это чувствовала. Чувствовала свою власть над ним, сильным, диковатым парнем. И играла с ним, как кошка с мышкой. То кинет ободряющую улыбку, то на глазах у всех задерет нос: «Ой, Петька, ты что, как медведь в берлоге, всё молчишь? Скучный ты!»

И вот, после школы, случилось чудо. Она сама к нему подошла. Сказала, что он «настоящий», интересный. Он вспомнил, как она смеялась над его «медвежьими повадками», над тем, что он молчалив, что ходит по лесу, как тень. «Ты, Петя, загадочный такой!» – говорила она, и в её голосе звучала не любовь, а любопытство к экзотике, к противоположности. – «Прямо таёжный дух!» Он, одурманенный её красотой и вниманием, верил, что это комплимент. Верил, что наконец-то её насмешливый взгляд стал теплым, а игра – серьёзной. Уходил в армию почти женихом. Даже кольцо, простое, серебряное, успел втайне от матери купить, в райцентре. У них, кажется, всё к серьезному шло…

А потом пришло письмо от матери. Короткое, сухое: «Сынок, насчёт Оксанки. Не зарься на неё, не надейся. Говорят, загуляла. С каким-то заезжим из города, с начальственным сынком. На гулянках видели. Береги себя».

Он не хотел верить. А через два месяца пришло и её письмо. Листок в клетку, пахнущий её духами, от которых у него кружилась голова. «Петя, ты не серчай, но жизнь одна. Ты хороший парень, но нам с тобой не по пути. Я выхожу замуж. Уезжаю в город. Забудь. Оксана».

Ни «любила», ни «сожалею». Даже красивого вранья не потрудилась сочинить. «Хороший парень». Как отмахнулись от надоевшей собаки. Всё, во что он верил – её улыбки, её обещания ждать, – оказалось спектаклем. Он был для неё просто экзотической игрушкой, «настоящим дикарём», с которым можно поразвлечься, пока не подвернулся кто-то «цивилизованный». Его любовь, его верность, их планы – всё это она растоптала, даже не заметив.

Именно после этого письма он окончательно решил: никогда! Никаких этих красавиц с ядовитыми улыбками. Никаких этих игр. Одному – оно хоть честно. От одиночества не тошнит вот так, сжимая кулаки в казарме ночью, чтобы никто не услышал, как скрипят зубы от бессильной ярости и стыда.

Потом была Зина. Совсем другая. Деревенская, вызывающая красота. Рыжие волосы (наверняка хна, но кто его знает), которые она не прятала, а, наоборот, выставляла напоказ, завивала мелким бесом. Грудь и бёдра такие, что мужики головы сворачивали, провожая её взглядом, а бабы злобно шипели «шалава». Талия тонко затянута, чтобы грудь и бёдра смотрелись ещё аппетитнее. В Зине не было ни капли изысканности Оксаны, зато было много животного, зовущего, откровенного. «Деревенская ведьма развратная», – так про неё говорили. И он ходил к ней, когда тело требовало простого, грубого тепла, а душа забвения. В её доме всегда был бардак, пахло дешёвым самогоном и сигаретами, и после каждого визита ему хотелось вымыться, оттереться вехоткой в бане. Но тянуло. Как на грех тянет.

И вот теперь – Мария. Тихая, бесцветная. Линялая, как заяц по весне. Ни оксаниной яркой красоты, ни зининой развратной соблазнительности. Противоположность всему, что он раньше считал в женщине главным.

Он остановился на опушке, прислонился к шершавому стволу сосны и закурил, глядя на проталины, где зеленела прошлогодняя трава. Дым табака смешивался с чистым, холодный воздухом.

«Все они разные, – думал он, выпуская колечко дыма. – Совсем разные. Я раньше только глазами смотрел. Красивая – значит, хорошая. Не красивая – значит, так себе. Как скот на выставке: экстерьер, стать».

Оксана была красивой. Но оказалась пустой и лживой, как гнилой орех – скорлупа блестит, а внутри труха. Зина была красивой по-своему. Но внутри – тот же бардак, что и в её доме, та же грязь и сиюминутность.

А Мария… Не красивая. Совсем. Это факт. Но в её тишине была какая-то прочность. В её умении вести хозяйство – настоящая, осязаемая ценность. В её спокойствии – надёжность. Она не радовала глаз, но делала жизнь лучше. Проще, теплее.

Может, в женщине важней что-то другое?