Делом займись - Ольга Усачева

Не яркий цветок, который быстро вянет, а… корень, про который говорила мать?

Он остановился, будто споткнулся о собственную мысль. Корень. Нечто крепкое, неброское, что держит, питает, даёт жизнь. Как этот старый, корявый вяз на опушке – его не видно из-за молодой поросли, но это он столетия держит склон, не давая ему сползти.

Мысль была новая, непривычная, немного пугающая. Она не укладывалась в его прежнюю, простую картину мира. Петр отбросил окурок, растёр его сапогом о влажную землю. Лес молчал вокруг, погружённый в свои весенние заботы. А у него в голове, как первые ростки травы, пробивалось новое понимание. Ещё робкое, несформулированное, но уже живое.

И тут он вспомнил ещё кое-что. Рукоделие, которым Мария занималась. Прятала зачем-то, стыдливо засовывая в шкаф или под подушку, будто делала что-то неприличное. Но он-то видел. Видел обрезки ткани, пёстрые, не такие, как вся её серая одежда. Видел на столе забытую иголку с длинной ниткой, алой или синей, как василёк. Видел однажды, как Мария, думая, что одна в доме, быстро-быстро что-то вышивала по натянутой на пяльцах ткани, а на лице её было такое сосредоточенное, тихое выражение, какого он никогда у неё не видел.

И эта картина почему-то наложилась на другую, стародавнюю, из детства. Мать. Она тоже любила рукодельничать. Длинными зимними вечерами она садилась у печи, и в её руках оживали клубки. Спицы постукивали, рождая узорчатые носки или тёплые свитера. А иногда она доставала пяльца и начинала вышивать – цветы, птиц, диковинные узоры. Он, маленький, сидел на полу у её ног, играл с деревянными солдатиками и краем глаза наблюдал, как материны пальцы, шершавые от хозяйской работы, такие неуклюжие с топором или ведром, творили тут тонкое, почти волшебное чудо. В комнате стояло тихое, уютное потрескивание поленьев, пахло печеным хлебом и шерстяными нитками, и это было самое безопасное, самое тёплое чувство в его жизни – чувство дома.

Мария… она в этом была похожа на мать. Не во внешностью, нет. А в этом тихом сосредоточении, в этих бережных движениях, в самой атмосфере спокойного, плодотворного труда, который преображал дом изнутри. Эта схожесть делала Марию странным образом родной, знакомой. Не чужой бабой, которую он из жалости приютил, а продолжением чего-то давнего, почти забытого, но очень важного.

А ещё – он иногда слышал, как Мария поёт. Когда думала, что он во дворе или ещё не вернулся, а он задерживался в сенях, разуваясь. Из-за двери её комнаты доносилось тихое, едва слышное мурлыканье. Не песня даже, а так – мелодичный полунапев, полушепот, под который работали руки. В эти мгновения её голос, обычно дрожащий и беззвучный, становился ровным, мягким. И лицо её, наверное, менялось. Он этого не видел, но почему-то был уверен. Оно теряло выражение вечного испуга, разглаживалось, и в глазах, тех самых водянистых, появлялась какая-то глубина, искорка. В такие минуты, думал Петр, глядя на стволы сосен, уходящие в небо, она наверняка была… ну, если не красивее, то… приятнее. Спокойнее.

Он резко встряхнул головой, отгоняя эту лирику. Хватит. Стоит тут, мечтает, как девка. Надо работать. Лес не ждёт, сушь не спит.

Но когда он тронулся дальше, шаг его был чуть твёрже, а на душе – чуть светлее, чем час назад. В доме, куда он вернётся вечером, будет не просто тихая, полезная женщина. Там будет тихий напев, запах щей, и – он это теперь знал – отблеск того давнего тепла из детства.

Петр поправил ружьё на плече и тронулся дальше, к кордону. Надо было проверять противопожарные запасы. Это его работа. А мысли о некрасивой жене, которая оказалась не такой уж и плохой, тихо шли за ним по пятам, как тень.

Глава 5 (Мария). Теперь у меня есть дом

Тихо. Самое главное, что осознала Мария к началу мая, прожив в доме Петра почти месяц, было это простое, всеобъемлющее слово. Тихо.

Не та гнетущая, настороженная тишина первых дней, когда каждый скрип половицы казался опасностью. А ровное, спокойное, живое молчание хорошо отлаженного хозяйства. Петр почти не разговаривал с ней. То есть говорил, конечно, но только по делу: «Соль кончилась», «Телят пора от коров отсаживать», «Завтра будем доставать картошку из погреба». Ничего лишнего. Ни расспросов, ни нравоучений, ни пьяных монологов. Большего она и не желала. Это было спокойно, предсказуемо. В его молчании не было пренебрежения, была просто отгороженность, в которую Мария совсем не стремилась ворваться. Ей нравилось просто жить в его доме, чувствовать его присутствие за стеной – мощное, надежное, как каменная печь. Такого ощущения защищенности, такого глубокого внутреннего спокойствия не было даже в родительском доме.

Там она была старшей дочерью. А старшая – это не просто дочь, это почти вторая мать. Нужно было присматривать за младшими братом и сестрой, пока родители работали в колхозе, готовить, убирать, доить корову, полоть огород. Любимое рукоделие приходилось прятать и заниматься им украдкой, под бдительным взглядом матери: «Лучше бы картошку почистила».

После окончания школы она, уставшая от этой вечной суеты и домашней ответственности, сделала выбор, который многим в деревне казался странным: пошла учиться в кооперативный техникум, на бухгалтера. Бухгалтерия – это четко и понятно. Цифры, проводки, баланс. В них не было крика, суеты, вечно недовольного выражения лиц. В них был порядок, спокойствие.

После техникума – обязательное распределение. Ее, молодого специалиста, отправили в это самое село, за триста километров от дома. Должность – учетчица в колхозе. Цифры, ведомости, акты. Для любой молодой девушки скука смертная, но Марии нравилось – всё понятно и спокойно.

Первый год она снимала угол у старой, ворчливой вдовы Агафьи. Та следила за каждым шагом квартирантки: когда пришла, куда пошла, не водит ли мужиков. Душно было. А молодость всё же брала свое. На работе появились подружки, такие же молодые специалистки и доярки. И однажды, весной, они позвали ее на посиделки, на «вечерку» в клуб.

А там был он, Василий. Не один, конечно, с ватагой таких же молодых, громких механизаторов. Он выделялся и ростом, и какой-то внутренней силой, размахом жестов, громким смехом, который перекрывал гармонь. И он ее заметил. Непонятно почему. Она тогда сидела в уголке, скромная, в своем лучшем, но все равно простеньком платьице. Может, тогда, в двадцать лет, в ней и правда играла кровь, и щеки горели румянцем, и глаза, отраженные в огоньках лампочек, блестели? Может, тогда ее скромность показалась Василию загадкой? Он подошел, пригласил танцевать. Она, запинаясь, отказалась. Но он не отстал. Стал ухаживать: провожал от избы Агафьи, приносил то конфетки-подушечки, то пряники. Говорил комплименты, от которых у Марии уши горели.

Василий казался сильным, надежным, веселым. Теперь, оглядываясь назад, она понимала: это была не сила, а буйство, не надежность, а желание обладать, и веселье его было громким, чтобы заглушить пустоту внутри.

Но тогда она видела его другим. И еще у него был свой, крепкий отцовский дом. А Мария, соскучившись по своему углу, по настоящим, а не арендованным четырем стенам, где можно самой вести хозяйство, рвалась к этому дому. И как-то очень быстро, почти стремительно, дело пошло к свадьбе. «А почему бы и нет? – думала она тогда, слушая его планы. – Вот он, мой человек. Будет свой дом. Будет своя жизнь». А оно вон как оказалось…

Теперь, стоя на крыльце дома Петра и глядя на просыпающийся двор, она думала, что ее мечты самым причудливым, самым неожиданным образом все же сбылись. У нее появился Дом. Настоящий. И странное чувство благодарности судьбе и этому молчаливому человеку переполняло ее.

Она продолжала исследовать свои новые владения. Дом, как она уже поняла, был крепким, основательным. Но не менее крепким оказалось и все, что его окружало. Двор был большим, выметенным до чистого утрамбованного грунта. Справа от дома – просторная стайка