Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

и спокойно мимо охраны вышел в город, сразу перешел на другую сторону и свернул на тропинку вбок.

Я сел на первую же попавшуюся скамейку и раскрыл портфель. Из интересного мне попалось там постановление о возбуждении уголовного дела против гражданки Кипнис за уклонение от уплаты налогов, правда пока еще без печати, и договор дарения доли в ООО «Волосы Вероники», вот его я прочел очень внимательно. Собственник двух долей в ООО А. В. Брюхов, ниже именуемый «даритель», передавал гражданке Кипнис Т. В., ниже именуемой «дарополучателем», одну из этих долей взамен уплаты регулярных алиментов на содержание сына, Брюхова А. А.

Я выбросил сигарету, убрал это все обратно в портфель и пошел вниз, к площади. Я уже впустил в себя этот город с запахом земли и золотом его деревьев, я уже жил в нем, но любоваться им мне было сейчас некогда.

– Послушайте, можно вас спросить, если вы не совсем спите?

– Что?.. Что вам надо?!

– Ничего, просто вы похожи на вторую жену моего отца, ей уже почти пятьдесят, а она спит с одним из друзей моей юности. Понятно, что отцу уже шестьдесят пять и он уже ничего не может, но она же спит с ним с самого начала, то есть уже пятнадцать лет, а ему сейчас, как мне, сорок…

– Вы пьяны, вы хотите, чтобы я вас сдала в милицию во Внукове?

– Это очень на вас похоже, хотя, может быть, я и зря про вас так. Вам вообще случалось когда-нибудь кого-нибудь предавать? Вы знаете, как это тяжело, даже если это и правильно, но не неизбежно?

Она подняла руку, чтобы нажать кнопку вызова бортпроводницы, но я успел ее перехватить и сжать в запястье, как гадюку.

– Ну, не надо, не надо. Я же просто хотел поговорить, ничего больше. Я тоже солидный человек, между прочим, я корпоративный юрист.

Не надо милиции, все равно в московской милиции мне никто ничего не сделает, у отца там слишком серьезные связи, не волнуйтесь, пристегните ремни, мы уже скоро начнем снижаться. Свинство, что в самолете нельзя курить. Я пойду пописаю, пока не зажглось табло.

В парикмахерской снова было пусто, чисто и тихо, если не считать того, что неслось из радиоприемника на подоконнике: «любила – забыла – ля-ля». На этот раз я положил плащ и портфель на всякий случай возле кресла на пол и сел, а она смотрела на меня с испугом, и уже не улыбалась, и как-то даже осунулась, грудь ее финишную ленточку больше не рвала.

– Ну, что вы смотрите? – сказал я, отворачиваясь от окна. – Давайте, работайте!

– Я же вас только что утром постригла.

– Ну намочите мне голову и делайте вид, что стрижете, а я вас буду пока инструктировать. Антон больше не звонил?

– У него нет телефона, последний раз он звонил с какого-то московского номера. Это ваш?

– Да, он у него. Раз не звонил, значит, у него все в порядке, а нам с вами надо действовать быстро.

– Кому это «нам», разве нас уже что-то связывает? Кто вы вообще такой?

– Ваш сын уже задавал мне сегодня этот вопрос, – сказал я, – и я не смог на него ответить. Я корпоративный юрист. На самом деле, моя профессия называется «рейдер», но я устал от этого, понимаете? Я не хочу отнимать у вас вашу парикмахерскую. Вы мне нравитесь, и, может, это ваша жизнь. У вас хороший сын. Ну давайте, делайте там что-нибудь…

Она наконец очнулась, повязала мне простыню немножко криво, все-таки она волновалась, и сунула голову в раковину. На этот раз нам было не до нежностей, она только окатила водой, взлохматила полотенцем и начала щелкать ножницами понарошку вокруг. Я сказал:

– Там в портфеле лежит договор дарения от некоего Брюхова гражданке Кипнис доли в ООО «Волосы Вероники». Идиотское название, ну ладно, не в этом дело, там написано, что дарение производится взамен алиментов на сына, у вас есть такой же экземпляр?

– Да, – сказала она, немножко успокаиваясь и щелкая, – он здесь в сейфе лежит. Название придумала не я. А вы откуда об этом знаете?

– Дело в том, что я довольно хорошо знаю вашего бывшего мужа, – сказал я. – Сейчас некогда рассказывать, поэтому коротко. В восемьдесят девятом году, когда Рюха был секретарем горкома комсомола, мы провернули здесь один концерт и продали триста левых билетов. Мне нужна была музыка, а не деньги, но без денег и музыки не бывает, а Рюха понимал, что такое деньги, всегда. Но, когда нас взяли за задницу, он свалил все на меня, мы так решили, потому что мой папа работал в Совете Министров СССР, и он, конечно, меня вытащил. Я не хотел уезжать из этого города, но это было его условием, чтобы я учился на юридическом, и он даже устроил мне комнату в Москве. А Брюхов уж появился, как только узнал об этом. А вас-то он как же подцепил, если вы дочка Кипниса?

– Ну… – сказала она, машинально начав стричь мои волосы там, где они и так уже были совсем короткие. – Я была такая девочка, художницей все мечтала стать, восемнадцать лет… Отец попросил его помочь, и он меня взял сначала к себе в Москву в офис секретаршей… Сына он признал и дал ему свою фамилию, но не предлагал жениться. Потом он завел разговор о браке в девяносто девятом, когда Антошке было уже два, а я взяла и уехала от него насовсем. Не понравилось мне там у вас, в Москве.

– Понятно. Я помню, у него была какая-то секретарша, но я-то почти все время сидел на Урале. Из меня получился хороший корпоративный юрист, и мы с подачи отца внедрились на Урал и банкротили там все подряд. Я делал деньги, но мне все-таки музыка порой казалась важнее, чем деньги, поэтому они в конечном итоге все оказались у него. Если бы не отец, у меня, наверное, вообще ничего бы не было. Он дал все связи и выходы на директоров, Рюха ему как-то сразу понравился, хотя, может, он даже и не ему понравился… ну, это неважно.

– Я знаю про жену вашего отца и про Брюхова, – просто сказала она.

– Вот как? Откуда?

– Она приезжала в офис, когда он улетал, и требовала, чтобы я уехала из Москвы. Она дико ревновала, мне ведь тогда было двадцать один. Она даже предлагала дать мне денег, чтобы это компенсировать, но мне было противно, и я уехала просто так.

Она уже не делала вид, что стрижет меня, да и голова моя была опять уже совсем сухая, а