Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

здоровски. Но отец потом стал говорить, что он не хочет, чтобы его сын был сыном парикмахерши. А я не сын парикмахерши, я сын моей мамы, и моя мама самая лучшая.

– Ты прав, парень, – сказал я. – Теперь я тебя вполне понимаю. Вот я уехал от своей мамы, и это плохо кончилось.

– Расскажите, – попросил он.

– Сейчас что-то не хочется…

Отсюда, от корпуса с вывороченными окнами, открывался чудесный, хотя теперь уже почти дикий вид на парк внизу и на раковину бывшего зеленого театра. Перед эстрадой стояли рядами облупившиеся скамейки, а по слинявшим от дождей и снега доскам помоста ветер гнал побуревшие и свернувшиеся листья платанов; казалось, даже здесь слышно, как они там шуршат, катясь, но на самом деле это было слишком далеко. Я сказал:

– Видишь, это зеленый театр. Когда-то двадцать лет назад мы устроили тут концерт Виктора Цоя. Ты знаешь, кто такой Виктор Цой?

– Нет.

– Ну ничего, я тебе потом про него еще расскажу и куплю диск, чтобы ты послушал. Это был не концерт, а просто что-то фантастическое, а я был у него за ударника, у меня была куча вот таких барабанов, всяких тарелок, палок и щеточек. Да, это было что-то. Папа тебе не рассказывал? Это ведь мы с ним устроили двадцать лет назад, правда, он был тогда совсем другим человеком… Ну пошли, а то у меня еще есть дела. Куда мы идем?

Он провел меня (мы шли задами и никого не встретили) неподалеку к старому дому, который выглядел уже заброшенным, в заросшем саду. Он подставил стул на террасе, чтобы нащупать ключ под притолокой, и открыл дверь, из которой пахнуло немного прелью.

– Надо открыть окна и проветрить, – сказал я. – Пока еще тепло. Что это за дом, кто здесь живет?

– Здесь жила тетя Галя, мамина подруга, но она уехала в Москву. Этот дом они пока еще не знают, и в нем можно пересидеть, пока отец в городе. Только надо позвонить маме и сказать. У вас есть мобильный?

– Конечно. А у тебя нет?

– У меня отняли взрослые ребята, а на новый у мамы пока нет денег, – объяснил он. – Можно я позвоню?

Он набрал номер и объяснил Кипнис, что мы у тети Гали. Он ей сказал:

– Они хотели меня поймать и увезти, но мы отбились с дядей Бэном… Ну, это тот самый, который у тебя стригся, а потом пошел меня провожать.

– Возьми этот телефон, я тебе его дарю, – сказал я, когда он закончил говорить. – Я по дороге куплю себе новый.

– Что вы, он же дорогой, наверное.

– Зато это будет память, – сказал я. – Ты будешь вспоминать, как мы с тобой отбились от злых дядек на черной машине, и уже никто не посмеет этот телефон у тебя отобрать.

– Спасибо, дядя Бэн. – Он вдруг улыбнулся зубами вперед, как мама.

– Ты можешь стереть телефоны, которые там забиты, а у меня это все есть дома в компьютере, я перепишу. Надо только карточку поменять, я, может быть, куплю новый телефон и зайду еще вечером, и мы с тобой все сделаем и поменяем карточки.

Еще я оставил ему денег, чтобы он потихоньку, чтобы не засветиться, сходил в магазин и купил какой-нибудь еды для себя и для мамы. И еще, если ему дадут, бутылку вкусного вина – если я вечером зайду, то мы с его мамой выпьем. Мы выпьем за дружбу, а может быть, и за любовь, потому что никто, на самом деле, не может объяснить, что это такое.

Я спохватился, что надо спешить, была уже половина второго. По улице шла машина, я махнул рукой, и водитель подвез меня всего за полтинник к санаторию, у ворот которого, единственного в этом городе, цвели клумбы и стояла настоящая охрана. Я успел подняться к себе, принять душ и сменить рубашку, которая пропотела под плащом, пока мы бегали, отстреливаясь от держиморд Брюхова. Я понял с облегчением, что доложить ему они еще не успели: наверное, все еще ловят Антона где-нибудь там, боятся показаться без него на глаза хозяину.

– А ты постригся, – сразу заметил Рюха, как только вошел ко мне ровно в два. – В той самой парикмахерской, конечно?

– Да, я ведь сентиментален, но там, кстати, неплохо стригут.

– Она сама там работает?

– Кто «она»? – спросил я.

– Ну, такая, с зубами вперед, – сказал он и при этом показал осанкой и руками, с издевкой, но даже довольно похоже, какая у нее грудь. – Кипнис.

– Ну да, Таня, ее так звать, я спросил.

– А больше ты ничего у нее не спрашивал?

– Да нет, зачем мне, – сказал я. – Еще пацан к ней какой-то прибежал.

– А, пацан… – сказал он. – Ну ладно. Ну, пусть поработает еще сегодня, а завтра я с судебным решением ее оттуда уже выкину.

– Оно еще должно вступить в законную силу, – осторожно сказал я. – Она же его будет обжаловать, когда узнает.

– Да ладно, – сказал Рюха. – К тому времени там уже будет сувенирный магазин со всеми нужными решениями городской администрации. Путь обжалует. Пошли будить юриста.

Юрист спал одетый, лицом вниз, рядом с кроватью стояла бутылка водки, в которой уже оставалось только грамм пятьдесят на донышке.

– Блядь! – сказал Брюхов. – Ну, считай, он уже не работает и даже не живет в этом городе. Жаль, у него хорошие знакомства. Но в суд придется идти тебе, Бэн, ты уж извини.

– Последний раз такая же петрушка была двадцать лет назад, когда у Цоя запил ударник и мне тоже пришлось выйти на замену, – сказал я. – Помнишь? Но тогда это было для меня ростом вверх, а теперь это падение вниз, потому что дело какое-то вонючее, не люблю я такие дела.

– Ну надо же как-то со всем этим покончить, – возразил он. – А у тебя одного есть от меня общая доверенность.

– Ладно, – сказал я. – По старой дружбе. Но мне все-таки надо посмотреть документы, даже если она и не придет.

Он протянул мне портфель, который так и таскал под мышкой, и в это время ему позвонили на мобильный. Он переспросил в трубку:

– Не нашли? Убежал? Из парикмахерской?.. – Он смотрел на меня. – Я сейчас спускаюсь, ждите меня в холле.

Я пожал плечами и сделал вид, что иду к себе читать документы. На самом деле я взял слегка порванный под мышкой плащ, правый карман которого оттягивался книзу, спустился по лестнице к задней двери, через которую убегал гулять еще в ту пору, когда мама заставляла меня делать уроки в каком-нибудь из пустых номеров,