Дегустация - Ксения Алексеевна Буржская
— Гель. Ну давай по-человечески как-то, а. Ну не чужие ж мы друг другу, и я тебе не враг.
— Она, кстати, дома вчера не ночевала. А ты стал мне чужим, когда с этой своей закрутил, — с отвращением говорит Геля, машинально следуя за ним по квартире, и Глебу нечего возразить.
Как объяснить жене, что полюбил другую? Как объяснить, что ты бы, может, и не полюбил ее никогда, если бы тут, с ней, с женой то есть, не было такого сильного, почти критического дефицита нежности, принятия и любви.
(Но все равно нехорошо, конечно. И нечестно. И не объяснишь.)
Тут ключ в двери поворачивается и в прихожую вваливается Ариша. Иначе это не описать: Ариша входит шумно, сбрасывает увесистую звенящую торбу, снимает ботинки, цепляя носком пятку, и потом, подбрасывая, кидает в угол шарф и куртку — комком.
Геля и Глеб — оба — стоят и смотрят на нее.
Ариша скидывает на плечи большие, будто строительные, наушники и наконец замечает родителей.
— Опа, кого я вижу, — говорит Ариша. — Вернулся, что ли?
— Как и обещал.
Глеб делает попытку обнять дочь, но та выскальзывает змеей и со словами «Подвиньтесь» просачивается в комнату.
Глеб заходит следом и говорит:
— Смотри, я тут кое-что тебе привез…
— Кактус, серьезно? Я думала, ты мне книжку привезешь или просроченный сыр! — смеется Ариша.
— Учту твои пожелания на будущее. Не хочешь прогуляться со мной?
На входе в книжный, словно фейсконтроль, стоит Линда — элегантное пальто по фигуре, серебряные волосы, ехидная улыбка.
— Какие люди, — говорит она, улыбаясь. — А я думала, ты эмигрировал.
— В этот раз нет, — отвечает Глеб честно, и Линда беззлобно смеется.
— Что ж, я рада тебя видеть.
— И я.
— Выглядишь так себе.
— А ты, как всегда, прекрасно.
Линда вздыхает и порывисто обнимает Глеба.
— Я скучала, — шепчет она ему в ухо. — А ты?
— А мне некогда было скучать, — шутит Глеб (хотя мы точно знаем: это не шутка). — Я почти закончил роман.
— Да ты что! — говорит Линда, подпрыгивая. — Дашь почитать?
— Я подумаю.
Линда улыбается и гладит его по щеке:
— Все-таки здорово, что ты писатель. Есть в этом что-то.
— Да, — соглашается Глеб. — Я тоже стараюсь так думать: что-нибудь в этом есть. Особенно когда вижу людей нормальных профессий — поваров, врачей, даже менеджеров.
Линда смотрит на него с нежностью несколько секунд, а потом говорит:
— Я буду рада прочесть твою книгу. И поболтать с тобой как раньше. Если хочешь — на той неделе.
— Да, — говорит Глеб спокойно. — Внеси меня в календарь, и пусть твой ассистент меня предупредит.
— Зря ты злишься, — качает головой Линда. — Колючий. Я правда очень скучала.
— Я не злюсь, — разводит руками Глеб. — Мне кажется, я никогда не был так близок к смирению.
Все это время Ариша топчется где-то за спиной отца, наушники закрывают уши полностью, играя роль шапки.
— Знаешь, — добавляет Линда вполголоса, — Ариша чертовски на тебя похожа!
— Знаю, — отвечает Глеб. — Она тоже кактус.
Глеб вызывает такси.
— Куда теперь? — спрашивает Ариша, снимая один наушник.
— На лекцию к одному профессору, тебе понравится.
— Ой, прям обожаю лекции! — цыкая, говорит Ариша.
— На такой ты еще не была.
В зале пахнет пылью и старым деревом. Лекция уже началась, и Глеб с Аришей, стараясь не шуметь, пробираются на камчатку.
За кафедрой у доски стоит Левин и монотонно произносит, как будто гипнотизирует аудиторию:
— …А если мы допускаем наличие мультивселенных, то парадокс Шрёдингера перестает быть парадоксом, а становится бытовым фактом. В одном мире вы совершаете ошибку, в другом не можете ее исправить, однако можете не совершать.
Профессор делает паузу, проводит ладонью по седым волосам, осматривает аудиторию. Глебу кажется, что он ищет кого-то конкретного, например его.
Левин продолжает:
— Запомните: то, что кажется невозможным, вполне может быть просто непрочно зафиксированным в вашей памяти… или очень хорошо в ней запрятанным.
Студенты сидят в телефонах, кто-то хихикает и переговаривается, один громко щелкает ручкой, а Левин объясняет механику разветвлений — с ироничной интонацией человека, который не нуждается во внимании.
Когда лекция заканчивается, все спешат к выходу, а Глеб подходит к Левину:
— Здравствуйте, профессор. Скорее всего, вы меня не помните, но я однажды приходил вам, чтобы разобраться с квантовой запутанностью. Я писатель.
Левин хитро улыбается, Глеб такого еще не видел.
— Почему ж не помню? Помню. Как ваш роман?
— Отлично, — радостно говорит Глеб. — Почти дописал.
Левин хлопает его по плечу:
— Что ж, я очень рад за вас! Нашли вы то, что искали?
Глеб не совсем понимает, о чем спрашивает Левин, и даже задает себе вопрос: а не было ли еще каких-нибудь версий его вселенной, которые безнадежно утрачены или плохо зафиксированы памятью, так что теперь они с Левиным говорят о разных встречах и разных поисках?
— М-м, не совсем уверен, но, кажется, все, что я осознал за время моих, э-э-э, так сказать, путешествий, — самое главное искать и не нужно.
— Верно, — говорит профессор. — Так и должно быть. Теория мультивселенных, молодой человек, дает лишь иллюзию других возможностей. Можно годами распахивать двери параллельных версий и не заметить, что самое важное и так было рядом с нами.
Он понижает голос:
— Мой вам совет как физика и пожилого человека: перестаньте искать идеальный мир и будьте благодарны за то, что имеете. Любая вселенная ценна лишь тем, что в ней существует ваше настоящее «я».
Ариша начинает приплясывать от скуки, как в детстве, и Глеб протягивает профессору руку.
— Спасибо, — говорит он, и Левин, ответив на рукопожатие, добавляет:
— Не благодарите. Когда-нибудь я прочту лекцию о том, почему любовь — самая сложная интерференция на свете. Обязательно приходите. И вам, дорогой друг, — обращается он к Арише, нетерпеливо теребящей шарф, — будет небесполезно.
Глеб улыбается, и они с дочерью выходят из зала — в свой единственный, настоящий мир.
Глеб провожает Аришу до дома и по пути, как может, объясняет ей, что они с мамой (так вышло) поживут отдельно.
Ариша не удивляется, только спрашивает:
— И где ты будешь жить?
