Дегустация - Ксения Алексеевна Буржская
Глеб
— Пришли, — говорит Линда.
Глеб щурится, наблюдая за персонажами. В этой версии, пожалуй, он даст им свободу поступить не по сценарию.
Линда закрывает за собой дверь и оказывается в темной комнате. Следом заходит Егор. Глеб смотрит через стекло, как в комнате для допросов.
— Ты и правда собирался рассказать мне все это прямо в кафе? — Линда смотрит на него в упор.
— Да, — отвечает Кирилл. — А как бы ты поступила на моем месте?
— Я бы позволила себе не оглядываться. — Она осторожно касается ладонью его щеки и поворачивается к нему спиной.
Глеб улыбается: все может быть как угодно. В одной версии Линда вспомнила, в другой не вспомнила, в третьей все повернулось бы неожиданно для самого писателя.
(Например, как?)
Кирилл подходит к Линде и осторожно обнимает ее.
Руки Егора.
Руки Александра.
Руки Елены.
Руки Кирилла.
Руки Глеба.
Глеб помнит, как она пахла. Он сразу в нее влюбился.
Егор целует ее в шею.
Линда поворачивается и говорит:
— Ну хорошо, хорошо, давай попробуем, я же сразу влюбилась в тебя, просто не могла себе позволить. А теперь не стесняйся, мы здесь совсем одни.
Егор сажает ее на стол и начинает расстегивать платье.
— А тебя не занесло, друг мой? — спрашивает Линда и стучит в стекло.
Глеб вздрагивает.
— Сейчас перепишу, — говорит он.
Егор целует ее в шею. Линда плачет.
Прости, говорит она наконец, прости, прости. Ни в одной реальности я не буду с тобой.
Глеб закрывает ноутбук — даже захлопывает. И слышит, как Кирилл говорит Арише:
— Пора домой. Я тебя провожу.
Свет в комнате гаснет.
— Еще увидимся, — говорит Глеб.
Так, а теперь слушайте: вот этот здоровяк Кирилл смотрит вслед Линде, а вокруг него вертится Ариша, а внутри бьет копытом Егор. Они такие живые, что мне не по себе: я придумал их, а они ходят, дышат, пытаются что-то объяснить.
Я мог бы дать им новое чудо — магический катарсис, но — нет. Они расходятся, каждый в свою дверь, живут, ссорятся, учатся любить других и отпускать прежних.
Ариша идет рядом с Кириллом, она такая хорошая девочка, когда улыбается, очень похожа на меня, хотя я улыбаюсь нечасто, кстати говоря. Егору я позволил принимать разные формы, потому что иначе он бы не понял, как здорово быть собой, да и вообще — просто быть.
И если вы спросите меня, зачем все это было: чтобы я — Глеб, автор всего этого безобразия, — наконец попробовал быть с собой честным.
Вот вам и финал.
(Главное, к слову, не финал, а то, как герои умудряются жить своей жизнью, у автора не спрашивая. Поразительно.)
***
Глеб открывает глаза. Машина давно уже достирала. Как умудрился заснуть в прачечной, непонятно. Давала о себе знать вчерашняя усталость, полубессонная ночь и много виски «Слезы писателя». Глеб открывает машину, сбрасывает в мешок свои носки и трусы и выходит на улицу. Навстречу ему приветственно летит мусор, песок вихрится у ног. Глеб идет с пакетом в сторону отеля, курит и смотрит по сторонам. Все это кажется ему до боли знакомым, хотя в Париже он всего лишь второй раз. Первый раз они ездили с Линдой. У нее были здесь какие-то дела, профессиональные и не только, — когда-то она была замужем за французом, это понятно, но Глеб ревновал и думал, что в каждом городе у нее была интрижка; спрашивать не решался. В той поездке он выступал в Русском культурном доме, они гуляли, держась за руки, и Глеб смотрел только на нее. Он, в общем, даже не помнит мест, куда она его водила, а ведь наверняка она показала ему и Лувр, и Помпиду, и (это он помнит, кстати) ресторан Le Val sur Seine — запомнил название, потому что Линда была хорошо знакома с шефом, чьим именем он и назван. И Глеба это заранее раздражало.
Вспомнив про ресторан, Глеб ощущает невероятный голод и прямо возле отеля сворачивает в какой-то подземный переход, где обнаруживается достойная китайская забегаловка с богатым буфетом и низкими ценами. Повесив на стул свой пакет с трусами, Глеб наваливает в тарелку все подряд из всех подряд мисок и тазов — от роллов и креветок до десертов — и все это довольно спешно в себя утрамбовывает.
Когда Глеб приходит в отель, уже вечереет, но он садится за неудобный стол, берет просохший ноутбук и начинает писать. Бутылку с остатками виски бросает в корзину под столом, раздается всплеск — некрепко закрутил пробку. По комнате разносятся алкогольные пары. Глеб открывает окно — на всю ширину, которая возможна. Теперь в комнате зябко и шумно — внизу на улице кипит обычная пятничная возня туристического города.
Глеб накидывает плед на плечи, достает дудку с паром, чтобы не выходить из номера, и начинает писать.
(Он снова начинает писать. Или правильнее сказать — продолжает?)
Глеб бережно и мучительно описывает будни Егора, толкает его к цели, как мяч в конце второго тайма, размышляет о том, что никакой финал тут не будет верным, кроме того, какой автор придумает сам себе.
Тренькает телефон. Глеб отрывается от текста и видит, что это сообщение от Ариши. Давно не писала, Глеб рад. По правде сказать, он и сам ей давно не писал — тут они квиты. Но нельзя же всерьез обижаться на ребенка, тем более что его ребенок, оказывается, куда мудрее, чем он.
«Пап, ты забыл Свинского, — пишет Ариша. — У тебя все в порядке?»
Глеб снова и снова перечитывает это сообщение, он не знает, чем заслужил такую дочь.
«Спасибо, милая, — отвечает Глеб. — Да, я забыл его, и это очень плохо. Завтра же вернусь. Как ты?»
«Все норм, — тут же отвечает Ариша. — Мама на тебя злится, но ты сам виноват».
Да, кивает Глеб, я сам, сам во всем виноват. И конечно, нельзя было уезжать без Свинского. И просто нельзя было уезжать.
Глеб встает и начинает хаотично собираться. Пытается найти мешок с постиранными трусами, внезапно вспомнив о нем, но понимает, что тот висит себе на спинке стула в китайской забегаловке. Глеб смотрит в окно. Забегаловка, скорее всего, уже закрыта. Да и не такие уж ценные там трусы.
Глеб сворачивает файл с романом и открывает вкладку
