Сын часовщика - Марко Бальцано

В Горицию я пришел пешком. Отец отговорил меня садиться на поезда и автобусы. До Беллуно я добрался, подсаживаясь на грузовики и телеги с сеном и прошагав километры между попутками. К вечеру я снова чувствовал себя потерянным. Я никогда раньше не был один в другом городе – как я найду дом в аренду и работу? Я был фашистом, солдатом и доносчиком. Я не знал, что такое работа.

Я остановился съесть фасолевый суп в траттории у дороги. Время стояло позднее, и никого не было. Старик за стойкой смотрел на меня доброжелательно. У него был немного безумный вид, так что я рискнул:

– Ищу работу, можно найти что-то в этих краях?

Он скривился, продолжая мыть стаканы:

– Война сильно ударила по городу, попробуй в горах.

– В каких горах? И как туда добраться? – спросил я, обернувшись на пороге.

– Здесь вокруг пастбища. Спроси у тех, кто привозит молоко. Завтра на рассвете один проедет, у него телега с черной лошадью.

Я устроился как мог под большим сосновым деревом напротив траттории, сжимая чемодан в руке и положив рюкзак под голову. Старик оставил мне стопку граппы и вернулся внутрь. На рассвете я увидел горы, охватывающие горизонт, их хребты еще белели. Склон был усеян домами и хлевами, и, глядя на них, я собрался с духом. Среди этих лугов я мог бы жить в покое. Я бы вел уединенную жизнь, о которой говорил отец, ожидая момента, когда можно будет вернуться в Триест и стать часовщиком. И состариться, как он, человеком твердым и терпеливым.

Я шел часами, вдыхая чистый воздух и наблюдая за мирно пасущимися коровами. Вспомнил, как в школе преуспевал в естественных науках, потому что мне нравились животные, растения, камни – куда больше, чем люди.

– Ищу работу! – сказал я крестьянину, забираясь на его телегу.

Тот пожал плечами и продолжил смотреть на дорогу, потом слегка повернул голову и ответил:

– Есть Бепи, но тебе придется самому добраться до него, он живет далеко. Он потерял сына на войне и ищет помощника на пастбище, – потом усмехнулся про себя. И добавил: – Но смотри, Бепи дает только еду и кров. И пару грошей, если дела будут идти хорошо!

Так я стал пастухом на Фарра-д'Альпаго. Я работал на Джузеппе Тона, для всех – Бепи, у которого было пятнадцать коров, шесть телят и пара коз. Он и сам был похож на козу. Он устроил меня в комнату рядом с хлевом – запах мне не мешал. У меня была кровать с тяжелым одеялом, маленькая лампа, ночной горшок и таз для умывания. В первое воскресенье мы вместе смастерили стол, чтобы я мог есть, когда мне хотелось побыть одному, а иначе я мог ужинать с ним и Диной, его женой. Но даже в таких случаях мы все равно молчали, разве что я говорил, а он отвечал кивком или жестом. Диалект был не слишком сложным, я его понимал.

Я вставал в четыре, и прежде чем проглотить что-то из еды, мне надо было подоить коров. Бепи каждое утро проверял шерсть животных, осматривал их шеи и копыта, потом я вел их на пастбище. Он был стар и оставался стоять у колодца, вглядываясь в горы или занимаясь мелкими делами. Луга были изумрудно-зелеными, никогда еще июнь не был таким ярким. Серые камни гор покрывала незнакомая мне трава и цветы. Устроив животных, я наконец ел свой хлеб с сыром, который напоминал мне об отце. Мне было хорошо сидеть на камне и глядеть в ослепительное небо.

Я быстро забыл о людях, у которых отнял жизнь, с которыми был жесток и причинил боль. Фашисты, немцы, славяне – все они сжались в моем сознании до полного исчезновения. Воспоминания о потерянных людях, с которыми я снова начал говорить про себя, постепенно заполняли все мои мысли.

В определенный час я спускался убирать хлев. Если оставалось время, ложился на кровать. Иногда пытался написать пару строк. Бепи не интересовался моим прошлым, думал только о жене и своем скоте. Может, и у него не было прошлого: его жизнь, с самого детства и даже во время войны, всегда была одинаковой.

Перед закатом я собирал скот и приводил обратно под крышу на вторую дойку. Бепи ждал меня с деревянными ведрами и одним стальным, которым гордился невероятно. Показывал его как трофей. Однажды вечером коровы были уставшими, и одна начала лягаться, так что я пнул ее в бок. Когда Бепи увидел это, он подошел и дал мне пощечину.

– Никогда так больше не делай! – закричал он, приказывая мне отойти.

Потом погладил Нину по ушам, словно извиняясь, поцеловал ее в шею, как будто это была женская шея, и перешел к следующей. Закончив обход, он вернулся к ней, велел собаке лечь у ее ног и бережно взял ее вымя. Она покорно позволила. Казалось, это были два животных, знавших друг друга всю жизнь.

– Прости, – пробормотал я, но Бепи уже забыл об этом и, закончив работу, пошел домой ужинать, как делал каждый вечер.

На пороге хлева он кивнул, приглашая меня к столу, и я согласился.

В конце сентября мы перегнали скот в долину. Луга уже побледнели от приближающейся осени, в воздухе висел аромат увядания, хранивший остатки тепла. Я многому научился у Бепи: чувствовать ритмы и нужды животных, уважать времена года, восхищаться первыми лучами, поднимающимися по хребтам и с каждой минутой становящимися все ярче. Это все еще было правдой: животные, камни и горы лучше людей.

Меня толкают ближе к краю.

– Месть, которую вы готовите, заставит меня страдать, только пока я лечу вниз.

Девять

Я жил этой однообразной, монотонной и смиренной жизнью до декабря 1945 года, когда решил вернуться в Триест, чтобы провести Рождество с отцом и снова увидеть город, освобожденный и покрытый снегом.

Было слишком холодно, чтобы ходить на большие расстояния пешком. Поэтому однажды утром, перед рассветом, Бепи предложил проводить меня. Он стряхнул со свитера пучки сена, надел теплую куртку и отправился со мной. Мы расстались в Лонгароне, и оттуда снова грузовики, телеги и долгие переходы; я ехал и шел, завернувшись в шерстяной шарф, который связала мне Дина. Я ел хлеб с сыром, и, жуя, не переставал думать об отце, которого никогда по-настоящему не знал и который оставался человеком, полным тайн, которые он всегда держал при себе.

Проходя Дуино, я остановился в маленьком борделе. Был поздний