Сын часовщика - Марко Бальцано

Лучано Берарди, фашист: он топтал мою черную рубашку своими сапожищами. Амедео Роберти по кличке Борода, долгие годы второй человек в Доме Фашизма: он первым назвал меня Малышом. Ансельмо Джованнини: фашист, заменил отца в обслуживании городских часов. Карло Заккинья, школьный учитель: бил меня по рукам деревянной указкой и давал мне подзатыльники на глазах у всего класса. Лука Сератти, молодой чернорубашечник из моего отряда: за спиной обзывал меня импотентом. Джорджо Тонетти, ветеран похода на Фиуме: организатор погрома в часовой мастерской моего отца. Андреа Вилла: фашист, перестал помогать мне на черном рынке. Луиджи Колли, жилец с первого этажа: подпольно печатает листовки для анархистских групп. Тициано Джусти, католик из Комитета национального освобождения: видел его несколько раз. Тереза Ланфатти, булочница и доносчица на антифашистов, носила пироги в Дом Фашизма. Луиза Адельми, гладильщица и жена коммуниста: смотрела на меня с отвращением.

Я не держал зла ни на кого из них. Никаких счетов, никакой ненависти. Не знаю, погибли ли они. Я их больше не видел.

Я называл имя и фамилию солдату с низким лбом, который, добавив их в список и фыркнув, что мне больше нечего добавить, неизменно отпускал меня со словами: «Триест наш и останется нашим навсегда». Не думаю, что он был из тайной полиции. ОЗНА была безликой организацией. У них не было формы, их нельзя было распознать, пока не становилось слишком поздно. Их агентов называли «морщинами»: они медленно скользили по улицам и в какой-то момент окружали мужчину или женщину, чтобы скрыть их между собой. Потом – почти всегда – об этих людях больше ничего не слышали. От мысли, что «морщины» могут поймать Джильолу, я впадал в отчаяние. По мне мурашки бежали от влечения, которое я все еще испытывал к ней. Любовь трепетала у меня в горле, я представлял ее на пляже Педоцин, как она загорает и машет мне, чтобы я подошел ближе.

Иногда мне хотелось пройтись босиком, окунуть лодыжки в соленую воду, но даже там были солдаты, и на открытом пространстве они развлекались, стреляя по воде и оставляя на ней рябь. Так что я оставался во дворе, размышляя о том, как изменился внутри и снаружи. Я исхудал и съежился, немного ссутулился. Больше не мог представить, как я мчусь на «гуцци» по набережной. Если бы Телла была еще жива, она бы вернула мне силы хлебными ньокки, ветчиной с корочкой и стаканчиком забайоне. Я часто думал о ней теперь: я никогда не чувствовал себя менее любимым, чем Адриано. Мне было жаль, что в последние дни я не называл ее мамой, но еще больше я жалел, что она не рассказала мне правду сразу. Поднимаясь по лестнице, я снова думал о матери, которая родила и бросила меня и которая наверняка любила бы меня даже в таком костлявом состоянии и даже предателем. Город был полон таких, как я: многие цеплялись за обиды и воспоминания, пытаясь выжить до конца этой оккупации.

Нанни больше не открывал часовую мастерскую. «ЗАКРЫТО ДО ЛУЧШИХ ВРЕМЕН», – написал он на листке, прикрепленном рядом с звонком. Раз в неделю он просил меня сходить проверить, не взломали ли ставни, чтобы разгромить ее снова. Он забрал домой немногие уцелевшие товары и разложил их по комнатам, пытаясь украсить жилище. Однажды утром он также забрал последние деньги из банка, опасаясь, что югославы заморозят счета, что в итоге и произошло.

– Нужно место, чтобы спрятать их, – сказал он, показывая пачку купюр.

Я огляделся, затем приподнял плитку под диваном:

– Давай положим сюда.

Он уверенно кивнул.

Это был день, когда я назвал имя Джорджо Тонетти. Кто знает, убили его или ему удалось спастись: большие шишки выкручивались куда чаще, чем рядовые бедолаги. В любом случае, это была не моя проблема. Я всего лишь сообщал имена.

Однажды утром, выйдя из замка на Соборной площади, я увидел у клумбы мужчину с пистолетом в руке. Его взгляд метался лихорадочно и настороженно, как у загнанного зверя. Луч солнца падал на его лицо. На мгновение мне показалось, что это Курт Хуттер. Внезапно он повернулся спиной и выстрелил себе в висок. Струя крови брызнула на маргаритки. Я быстро развернулся и ушел. Немцы, когда Триест был уже потерян, сдавались союзникам, но часто союзники передавали их маршалу Тито. Они больше не хотели разбираться, кто прав и кто виноват, кто осужден, а кто помилован. Лучше упасть среди маргариток. Закрыть глаза, навеки зачарованные красными лепестками.

– Подождем до вечера. Потерпишь голод и жажду в последний раз.

– Дайте мне попрощаться с отцом.

– Лично я так и не нашел тело своего сына.

Семь

Однажды вечером мой отец пошел проверить, цела ли еще часовая мастерская. Он выкурил там половину сигары, постоял с влажными глазами перед закопченными стенами, а затем закрыл все и ушел. Вернулся домой с бутылкой травяного ликера, но пить не стал. Допивал я. Поэтому тем июньским утром я проснулся с тяжелой головой. Отдал бы все за чашку горячего кофе, чтобы прогнать алкогольный туман. Я не мог вспомнить ни одного имени и не мог остановить ноги, которые сами несли меня в офис военной полиции. Я жил так уже почти две недели, а казалось – годы. Порой я чувствовал себя большим узником, чем в Боровнице.

У Сан-Джусто царило странное оживление: танки, грузовики. Молодые солдаты, сидя на бортах кузовов, свесив ноги, смеялись и курили. Я смотрел на них, пытаясь понять. Славяне возвращались домой. Такие же грубые и жестокие, какими пришли, с горящими глазами и нечесаными бородами, они внезапно уходили, подчиняясь решению, принятому в Америке, Англии или черт знает где.

Я остановился, стараясь сдержать кривую улыбку. Бежать было небезопасно, так что я сделал вид, что просто оборачиваюсь. Опустил голову и быстро свернул на виа дель Канале.

Я обнял отца, который, как и я, ничего не понимал и стоял неподвижно, перенося вес на здоровую ногу.

– Посмотрим, – только и сказал он.

Но я был уверен. Я знаю, как выглядит лицо человека, возвращающегося домой. Голова поднята, встречая легкий ветер, никакой тяжести на плечах, усталости в костях. Мы ждали в четырех стенах пару дней, молча ели овощной бульон и консервированное мясо. У нас не хватало смелости признаться друг другу в надежде, но это было правдой: Триест снова выжил. И я вместе с ним.

Когда я снова высунул нос на улицу, изредка еще попадался кто-нибудь с красной звездой, тащивший за собой корову, а кое-кто из солдат