Сын часовщика - Марко Бальцано
Колокола чисто звенели в преддверии лета, уже застывшего над морем, вновь белым от пены. Я бродил по улицам города, будто видел их впервые. Добрался до Опичины, поднявшись по Святой лестнице, мимо огородов и виноградников, до дубовых рощ, а затем выше – до железной дороги. С высоты я представлял, как магазины наконец распахнут двери, улицы снова наполнятся людьми. Это был мир, состоящий из желания сидеть вместе за столом и у порога, пить, чтобы изгнать кошмар смерти, осевший в нервах и крови. Триест был все еще похож на меня: он ко всему приспособится, лишь бы выжить.
Я вернулся глубоким вечером. Распахнул дверь дома с радостью в глазах.
– Я искал тебя, – серьезно сказал отец, медленно приближаясь.
– Что-то еще случилось?
– Я тоже хочу высунуть нос на улицу!
Я взял его под руку и отвел в ближайший бар, полный людей. Мы молча выпили по бокалу белого, медленно, уперевшись локтями в стойку. Все казались счастливыми.
– Пойдем, уже поздно, – сказал он, опустошив бокал.
– Я не хочу возвращаться, – запротестовал я.
Мне хотелось остаться, съесть ломтик арбуза. Их продавали на улице – красные, сочные, с осами, прилипшими к мякоти.
– Пойдем со мной, Маттиа, – повторил он, хватая меня за руку.
– Куда?
Он ответил только после того, как запер дверь дома.
– Ты не можешь оставаться в Триесте. Слишком многие тебя ненавидят, – сказал он серьезно, глядя мне в глаза. – Ты отправлял людей на смерть и убивал сам. Ты ведешь себя так больше двадцати лет.
– Я больше не буду!
– Сходи объясни это родственникам тех, кого ты избивал или сдавал немцам и югославам.
– А тебе откуда знать.
– Я знаю. И не только я. Слишком многие все знают.
– Я не хочу уезжать из Триеста.
– Придется. Либо отправляешься в Америку к Адриано, либо уходишь в горы.
– В Америку я не поеду. Хочу сдохнуть здесь, а не в Америке.
– Тогда уходи в горы.
– Чтобы что?
– Ты правда не понимаешь? Я сам хотел тебя убить! – закричал он.
– Ты – часть моей жестокости, ты взрастил ее, скрывая, что у меня есть мать, и пытаясь подсунуть мне другую!
Он покачал головой.
– За тобой придут. Делай, как я говорю.
– То есть?
– Если не послушаешь меня, это будет последний раз, когда я говорю с тобой как отец.
Я вздохнул так глубоко, что почувствовал боль в ребрах.
– Ну давай объясни, – сказал я, опускаясь на стул.
– Я сделал тебе фальшивые документы. Ты больше не можешь позволить себе даже носить свое имя.
– Я – Маттиа Грегори, и останусь Маттиа Грегори до самого конца!
– Для меня и для себя. Для мира – нет. Ты можешь прожить еще кусок жизни честно, оно того стоит. Ты и сам это понял.
– Откуда ты знаешь? – спросил я.
– У тебя глаза снова становятся как в детстве.
Я махнул рукой и отвернулся. Я не хотел уезжать, не хотел уходить. Мечтал набрать вес, восстановить силы и найти мать. Хотел жениться на Джильоле.
Он встал, порылся в кухонном ящике и принес документы.
– Они стоили дорого, береги их.
Я внимательно изучил их – они были идеальны.
– В Гориции ищут помощников на овощной рынок, в Беллуно – пастухов.
– Я всегда буду жить вдали от дома? – спросил я, подавленный его словами.
– По крайней мере, ты будешь жить.
– Я не думал, что придется все бросить.
– Дай мне знать, где ты осядешь и какую работу найдешь, но сюда не пиши. Не выходи по вечерам, купи книги, играй в шашки сам с собой, веди тихую, скромную жизнь. Не думай ни о матери, ни о той девушке. Не думай больше о войне и ее ужасах – ни о тех, что ты совершил, ни о тех, что пережил. Отпусти все. Работай, ешь, спи, гуляй по улицам в те же часы, что и все, растворяйся в толпе, но не становись ее частью. Не выделяйся, даже на работе. Зарабатывай ровно столько, сколько нужно.
Я мог только кивнуть, пораженный тем, как он все продумал. Если закрыть глаза и отбросить гнев и отчаяние, это было сильнейшее проявление любви в моей жизни.
– Теперь отодвинь диван, подними плитку и возьми эти деньги.
– Но ты останешься без ничего.
– У меня еще есть кое-какие сбережения.
– Правда?
– Слушайся отца.
Я сунул купюры в карман и пошел собирать чемодан и рюкзак. Несколько вещей, пара кусков мыла, полотенца. Застегнул ремни и пряжки.
– Что еще нужно сделать?
– Иди сюда, – сказал он, ставя стул посреди комнаты, напротив окна.
Он начал стричь мне волосы. Я напряг шею. Он работал быстро и точно. Срезал прядь за прядью, пока я не почувствовал кожу черепа. Вымыл мне голову мокрой тряпкой, кое-где подправил.
– Иди посмотри на себя в зеркало, тебе нужно привыкнуть, – сказал он, взяв меня за плечи. – В ящике Теллы есть очки. Линзы слабые, не будут доставлять неудобств. Носи их всегда.
Оправа была толстой и слишком большой для моего лица, закрывала брови. Я стал другим. Джильола больше не узнала бы меня и не сказала бы, что я красивый. Я отвел взгляд от зеркала – мне стало не по себе. «Алессио Фонда, родился в Триесте в 1901 году», – гласило удостоверение личности.
Тем временем он накрыл на стол. Селедка и белая полента. Виноград, который мы ели по ягоде с одной кисти. Бокал вина и кусок пирога. Кто знает, сколько ему стоила эта последняя трапеза.
На улице смеркалось, пора было идти. Я мог поспать под деревом или в пансионе по дороге. За два-три дня добрался бы до Гориции, а оттуда – до Беллуно, где попытался бы найти работу.
Я не мог поверить, что больше не вижу солдат на улицах. Думал о мужчинах и женщинах, все еще запертых в Боровнице. Думал о своем новом имени. Я не понимал, зачем все это. Зачем вообще все.
Восемь
Я переночевал в душной комнате пансиона «Розетта». Наутро мне дали горячего молока с хлебом – немного, но свежего. Я снова отправился в путь и покинул город. Шел вдоль лесов и каменистых насыпей. Мне нравилось ощущать пот на своем разгоряченном лице. Я повторял свое новое имя, пытался запомнить лицо, которое увидел в зеркале. Алессио Фонда. Может, однажды я забуду Маттиа Грегори. А потом, может, забуду и имена тех, на кого донес. Даже имена Джильолы и Эрнесто. Останется лишь имя матери, которое можно будет произнести, и пока этот звук не
