Туда нельзя - Ксения Викторовна Драгунская
Мои постояльцы, эти приютские «барбосы», за глаза называют меня Амор Каритас. Откуда это взялось? Даже базу подвели – будто я потомок испанских детей, вывезенных в СССР в конце тридцатых… Да пусть как хотят, так и называют. Вот Коля Борода зовет Агафьей Тихоновной. Считает, что я тоже хочу «приставить нос Петра Ивановича к походке Ивана Петровича», как там у классика? Ничего я не хочу никуда приставлять… Однажды я уже вышла замуж – мы договорились с одним мальчиком, я хотела уйти от мамы (вдруг она соскучится и полюбит все-таки?), он хотел насолить однокурснице… Ранний брак, ни мама, ни однокурсница и ухом не повели, а мы через год скверно развелись и больше никогда не виделись… Есть люди, которым семейная жизнь противопоказана. Я из таких. Я не жена, я сестра. Патронажная сестра для алкашей и забулдыг. Хахаха.
Послушайте.
Был человек. Был чудесный, невероятно красивый и добрый человек, поэт, отец моего школьного товарища. Человек фантастической доброты и скромности. Его прекрасные простые русские стихи не печатали. Что-то не то в них мерещилось литературным начальникам. Или просто у него не хватало пробивной силы. Работал дворником, кочегаром, разнорабочим… Очень туго жилось. И вот однажды. Я встретила его в булочной на Садовом. Была осень. Домой не хотелось. Я пила бочковой начала восьмидесятых кофе и ела булочку с изюмом, отвернувшись к окну. В булочную вошел дядя Лёша. Я очень обрадовалась. И он обрадовался, улыбнулся. Передних зубов не было. Потом оказалось – выбили в милиции. Вступился за пьяницу, грубо пихаемую ментами в машину вытрезвителя… Пострадали ребра и зубы. Мы говорили о стихах. И он все время смотрел на булочку. Я предложила ему половину, но он отказался. Мы говорили дальше, и он смотрел на булочку. Это сейчас я понимаю – дико голоден был, но не было десяти копеек. И тоже не хотелось идти домой. Булочная закрывалась. Мы простились. Осень едва началась, и теплый ветер гнал по Садовому желтые листья…
Зимой он попал (или бросился) под электричку.
Была любимая женщина, вторая семья, тотальная нищета, но законная жена не пускала уйти, грозилась убить себя и старшего сына…
И тогда я подумала…
Ничего я тогда не подумала, мне было пятнадцать, оцепенелые рыдания несколько дней…
Это я потом, много лет спустя, подумала.
Мужчина тоже человек. Ему тоже больно. У мужчины должно быть место, куда спрятаться. Где никто ни о чем не спросит. Темное, теплое, тихое место, где можно спрятаться, как прячется больное или раненое животное. Место, чтобы отлежаться. Место, откуда потом можно вылезти на свет, намять горячих картох в мундире, полить душистым подсолнечным маслом, посолить крупной солью, подумать о том о сем, поговорить с такими же бедолагами, как ты сам…
Все занимаются правами женщин. Инвалидов. Детей. Зверей.
Никому в голову не придет заниматься защитой мужчин. Мужчинами в кризисной ситуации. Мужчина все время, вечно, всегда кому-то должен. Родина-матушка, кстати, тоже баба, и уж она-то своего не упустит.
Если женщина хочет стать капитаном дальнего плавания – честь ей и хвала. Если мужчина хочет вышивать или выращивать цветы – «с ним все ясно»…
Так вот… Едва мы с Москвой разлюбили друг друга и надо было прощаться, разойтись, «как в море корабли», я купила дом в деревне, свой самый первый дом. Его надо было хорошенько чинить, и мой товарищ, чуть живой после душераздирающего развода, хитрожопо провернутого милой женушкой, попросился пожить в этой глуши, в доме с неисправной печью. Когда я приехала летом, печь грела и не дымила, мой товарищ был спокоен и ясен душой, даже окреп как-то… И были грядочки за домом. Ухоженные грядочки с капустой, кабачками, тыквами, зеленью.
Начался Огород.
Понимаете…
Я вижу не алкашей, бобылей, «ипанатов» и лузеров, а бедных мальчиков, задавленных училками и матерями, мальчиков, чьи мечты не сбылись. Какой-то прогорклый старик, ненавидящий всех бессильной ненавистью лоха, которого часто обманывали – надежды, женщины, приятели, государство, просто первые встречные оборотистые жулики… Бедный, наивный, доверчивый, простодушный мальчик…
Россия, страна, где каждый другому «посторонний танцор», для которого жалко неба, музыки и травы, – Россия хороша именно коррупцией. Начальство всех уровней, от мала до велика, совсем большое и совершенно микроскопическое, живо интересуется деньгами. Видно, ему, начальству, так положено. Я просто договорилась в сельсовете. «Покажите мне крепкие брошенные дома с рабочими печками, желательно недалеко друг от друга, и помогите оформить». И с выражением, с ясной улыбкой: «Я буду вам весьма признательна». О, как заблестели глаза председательши, женщины с лицом сильно пьющего мужчины…
И мы поехали на автомобиле «УАЗ-Патриот». Мы входили в дома, насупленные, не помнящие ничего, кроме тяжелого труда, бедности и попоек с мордобоем по праздникам… Дома, похожие на своих обитателей, на тех, кто «не сидел – не мужик». Или в другие, в те, что привыкли быть родными, любимыми, теплыми и теперь тосковали, осиротев. Работы нет – люди уезжают. Оставляют дома и сады. Особенно жалко сады… Жалко землю. Очень много земли, за нее веками бились и погибали. ВЕ. КА. МИ. Она напитана, напоена кровью, останки бойцов по сей день в лесах, за землю бились, а она оказалась не нужна. Лишняя. Так много земли, закоулков, одиноких выселок, хуторков в лесах, что запуталась и сама председательша, мы сбились с дороги и остановились спросить у тети в халате возле домика с подсолнухами и мальвами. Объясняя дорогу, тетя с остервенением била палкой ужонка, а он очень долго не умирал, разевал алый ротик и просил пощады, но объяснить бабе, что ужи безвредны, было невозможно, невозможно было ее остановить, настоящая лютая истерика, долгожданное вымещение всех обид и несправедливостей, отчаяние опостылевшей жизни, состоящей из одних лишь вынужденностей…
Это было ужасно, хоть бросай
