Туда нельзя - Ксения Викторовна Драгунская
Накатило всякое-разное…
«Нахлынули воспоминания», как писали в старинных книжках.
Заворочался, забеспокоился, начал просыпаться «дракон». Тогда, в чужой стране, едва прибыли на гастроли, «дракон» проснулся резко, мигом. Теперь же он просыпался медленно, не спеша, потягивался и зевал, словно знал, что Царевнин никуда не денется, будет потчевать столько, сколько «дракон» попросит.
У каждого «драконозависимого» человека своя история появления «дракона». Причины и обстоятельства. Разные причины. Но есть и общее. «Дракон» может завестись:
от усталости,
от обид,
от усталости от обид (когда уже устал терпеть обиды),
от обманутых надежд,
от несбывшейся мечты,
от злости на себя,
от бессильной ненависти,
от безответной любви,
от предательства драконы заводятся просто на раз.
Уничтожить «дракона» нельзя. Его можно только усыпить. Надолго или на чуть-чуть. Некоторые ухитряются договариваться со своими драконами, убаюкивают на годы. Как повезет. Но однажды он опять просыпается вдруг, непонятно почему, и просит тихонько, даже робко: «Дай. Дай, а? Ну всего чуточку, капельку, дай, ничего не будет, вот увидишь… Я буду хорошо себя вести…» Он умеет выпрашивать. И только попробуй не дать. «Дракон» проснулся. Его не угомонишь. Не дать невозможно. И тогда он наглеет и уже требует, командует тобою, повелевает, властвует, веревки вьет: «Еще! Еще! А ну давай! Где хочешь, там и бери… Не то я тебя так заморочу, замучаю, запугаю насмерть, задушу…»
Царевнин начал снова поить своего «дракона», благо в южном городе дешево было местное сухое вино. Сперва понемножку…
⁂
Жарко, жарко в южном городе с большой рекой и фуникулером… Тяжело спать на закате…
Молодой человек входит в квартиру на первом этаже с улицы, с террасы, в руках у него две пятилитровые баклажки с водой, он плечом и головой отодвигает занавеску, два кота бегут к нему, путаются под ногами.
Он ставит на пол баклажки, из карманов вынимает пакетики с кошачьим кормом, кормит котов, моет руки…
Плохо пахнет в квартире. Не кошатиной, не затхлостью, а горечью, несчастливостью, привычкой напиваться допьяна в одиночку…
Человек спит на кровати.
Он смотрит на спящего, потом медленно, спокойно начинает лить воду ему в лицо.
Вот человек заворочался, зачмокал губами, зафыркал, открыл глаза…
Смотрит на молодого. Садится в постели. Смотрит. Молодой тоже садится на край постели. Они молчат. Человек смотрит на парня, словно не верит своим глазам, как будто в его явлении есть что-то сверхъестественное, невероятное. И молодой смотрит на него во все глаза. Протягивает руку. Убирает с лица человека мокрую отросшую прядь, поправляет кожаный шнурок от крестика – шнурок тревожит крупную родинку у человека на ключице, молодой поправляет шнурок…
– Боже мой, – шепчет человек в ответ на эту заботу, почти ласку, и тоже протягивает руку, чтобы дотронуться до молодого.
Тот перехватывает его руку и опускает ее на одеяло.
– Вы… Вы говорили… То есть вы писали, что готовы на все ради меня.
– Боже мой… Ну конечно. Разумеется. Да.
– Есть у вас черный костюм?
– Да… Да, да, конечно.
– Приходите завтра в девять утра на набережную, к фуникулеру. В черном костюме. Остальное я объясню.
Человек кивает как заведенный. Молодой идет к балконной двери.
– Приведите себя в порядок. Будьте трезвы. В девять утра на фуникулере.
И выходит на улицу через балкон.
Утром на набережной пусто.
– Но это дикость какая-то, – сказал Царевнин. В темном костюме он выглядел старше и стеснялся, что у него дрожат руки.
Разговаривали на пустой утренней набережной, сидели на лавочке перед лестницей на фуникулер. Старик крестьянского вида с козой прошел мимо. Коза цокала копытцами.
Смотрели друг на друга.
Один думал: «А он знает, кто я?»
А другой: «Знает ли он, что я знаю, кто он?»
– Милый мой, это ошибка непоправимая будет, но главное – это глупость, глупость…
Все эти «мстить нехорошо» и «молод ты еще, жизни не знаешь» он говорить не стал. Только повторил:
– Это и не месть даже, это дикая выходка и ничего больше.
Прошла и уселась в кабину фуникулера тетка туристического вида с палкой для селфи.
«Всё слова только, – думал Ян. – “Да я, да ради тебя, да тыры-пыры…” Всё слова пустые. Все врут…»
– Ладно, – сказал Ян. – Нет так нет. Извините за беспокойство.
– Всё слова только, – сказал Царевнин. – Наобещают и обманут. Знаю. Всегда так. Не хочу больше.
Он встал.
– Цветы давай.
Ян отдал ему букет.
– Осторожно. Там внутри. Чтобы в карман не лезть.
Опять смотрели друг на друга.
«Мы еще увидимся?» – чуть было не спросил Царевнин, но вовремя сообразил, что ничего более бессмысленного, чем этот вопрос, сейчас быть не может.
В костюме, с букетом белых роз, Царевнин вошел в кабину фуникулера. Дверцы закрылись.
Ян пошел по набережной. В голове стучал колесами поезд, так бывало всегда от волнения, это очень мешало на экзаменах. Поди-ка сдай экзамены, когда в голове поезд, ага… И виноват в этом несчастный человек в уродском костюме, пахнущем шкафом, с красивыми пальцами, которые с похмелюги дрожат… Ладно, всё. Теперь на гостиничную парковку, сесть в машину и гнать обратно в Москву.
Однажды, еще в студенчестве, ездили на гастроли к братьям-славянам, в столицу маленькой, бедной, веселой и теплой страны. Город лежал в долине, как в чаше, окруженный горами, и фуникулер там называли «телефирка». Телефирка. Ян запомнил. Смешное слово.
…В кабине сидели дед в войлочной шапке, его коза и восторженная туристка.
Царевнин встал у окна думать про Яна. Какой он красивый, свободный, уверенный в себе. И слава богу. Это самое главное. Поручение, конечно…
Дикость. Но он выполнит это поручение. Не будет ни пытаться бежать, ни сопротивляться. Убьют, и ладно. Какая, в общем-то, жалкая слабость – жить, когда жить бессмысленно и невозможно. Знает ли мальчик, кто я ему? Или просто нашел визитку, прочел слова и отрядил выполнять задание? Выходило, что, даже умерев, Котуранов остается способным изломать людям жизнь… Вспомнил Амор Каритас, Несестру. Это она насоветовала – отыщите его, да так и скажите: мол, готов ради тебя на все. Молодец, подучила. Смешная. Рассказать бы ей. Стало жаль, что больше не увидится с Несестрой, жаль себя, своей жизни. От слез стало горячо глазам, отвернулся от своих спутников, смотрел на уплывающую вниз набережную, на идущего по набережной Яна.
«Телефирка»… Ян обернулся.
