Туда нельзя - Ксения Викторовна Драгунская
«Странный такой… Руки по пьянке трясутся… Типичный лузер… Не промазал бы… Ладно, все, проехали… В гостишку, успеть позавтракать и за руль. Две тыщи верст до Москвы пилить…»
Ян ускорил шаг.
Минут через десять или пятнадцать «телефирка» доберется доверху, человек войдет в храм Иоанна Богослова, дождется своей очереди подойти проститься с покойным и…
И вдруг словно кто-то очень сильный и очень строгий толкнул его изнутри прямо в грудь: «Этот человек, вот этот самый лузер в уродском костюме, с неверными руками, этот несчастный, что глядит на тебя, как на божество, – он и есть твой единственный по-настоящему родной человек, это он может стать тебе самым близким другом, он и вправду готов ради тебя на все, а ты, негодяй и трус, послал его на позор и на верную гибель в дурке или на зоне…»
Яну стало жутко до испарины.
«Зачем я все это? Может, я с ума сошел? От ярости обезумел, точно. Стрелять в мертвеца, в церкви стрелять…»
– Господи, – сказал Ян, то ли призывая Бога, то ли используя слово «господи» в качестве междометия, как большинство наших соотечественников. – Господи, Боже, если ты реально где-то там, помоги, сделай так, чтобы он туда не пошел… Просто не пошел бы, и все… Матушка-заступница…
Так говорила няня, баба Зоя, кроме нее, дома никто не верил в Бога, но Яна крестили в младенчестве по принципу «все побежали, и я побежал». Тогда повально крестили детей. «Матушка-заступница»… И Ян четко, ярко увидел беловолосую старушку – вот она стоит на улице и крестит его вслед, а его уносят… А потом поезда, поезда, поезда… Этот человек не хотел с ним расставаться, боялся, что они забудут друг друга, любил больше всех на свете, помнил и ждал встречи… Дождался, ничего не скажешь…
Мимо пробежали дядька и тетка в спортивных костюмах, звякая в утренней тишине крестиками и образками на золотых цепочках. И другие люди бежали и звякали. Никто не замечал, что хорошо одетый молодой человек молится вслух, с закрытыми глазами.
Когда Ян опять посмотрел вверх, темной фигуры уже не было видно.
Кабина фуникулера остановилась.
И, покачиваясь, висела над пропастью.
ЗВУКОВОЙ ФАЙЛ
Попытка вторая
Деревня Плыть, дом 18.
Крстач
Српско суво бело вино
Вино сухое белое производство Сербии
Крепость 13 %, объем 0,7 литра
«Вечером я гулял вон там в бору, услышал музыку восьмидесятых и пошел на звук. На поляне стояли машины и ужасно танцевали некрасивые старые толстые люди. Я начал танцевать вместе с ними, потому что очень люблю такую музыку, тогда они перестали и только смотрели на меня. Будут бить, потому что зачем им вот так вот посторонний танцор? А с другой стороны – им что, поляны жалко, неба, травы, музыки? Непонятно. Они совсем уже плохо смотрели, особенно бабы, тогда откуда-то взялся вот так вот парень и сказал: “Пошли, здесь счас может стать сильно нехорошо”. Он был такой красивый, что я оробел и пошел за ним, он меня вывел из бора, надо было что-то сказать, ну я ничего не придумал, кроме “слышь, ты местный?”. И он такой: “Местный, местный”. Мы уже шли берегом, близко к воде, и я спросил: “Может, знаешь, как это озеро называется по правде, по-настоящему?” Тогда он остановился, наклонился и погладил воду рукой. Мне так понравилось, что он тоже любит озеро! Мы сели на траву. У него было что-то на левой скуле, то ли с дерева листок прилип, то ли родинка… В сумерках не разглядишь. Он спросил: “Но ты же зовешь его как-то? Как ты его зовешь?” Мне никому не хотелось вот так вот говорить, но он был такой хороший, тоже любил озеро и спас меня от толстых танцоров, и я сказал мое имя озера тихо-тихо. Но он расслышал и кивнул: “Понимаю. Это потому, что добро и зло, они перемешаны, а мы всегда в них куда-то плывем”. Я удивился, что он сразу понял. Мы посидели еще немножко, я предложил ему закурить, а он в ответ засмеялся, но без насмешки, а как-то грустно. Потом я стал смотреть на остатки заката, такую оранжевую полоску в темно-лиловом небе далеко на том берегу… “Только никому-никому не говори, как я зову озеро, ладно?” – сказал я и посмотрел на него, вернее, я хотел посмотреть на него, слева от себя, но его уже не было рядом. Я встал и звал его, в сторону озера и на лугу, но его вот так вот не было больше нигде…»
Закрываем кавычки.
Вот эту лирическую пургу на меня вчера вывалил постоялец по фамилии Июнькин. (У нас тут вообще много странных фамилий.) И мне бы сказать ему: дорогой, вы переели местной мифологии, у вас глюки, хватит бредить, почему я должна это выслушивать, ведь я не врач, это только место… Но Июнькина грех обидеть, он такой мученик, и я кивала и обнадеживала его, что они с этим глюком обязательно встретятся.
Я не врач, я не врач, это только место, место…
Вот я взялась объяснять про Огород, но и сама не могу понять, почему я в это ввязалась… Конечно, мне с детства не везло с женщинами – мать обращалась со мной бессердечно, и всегда эти ее противные подруги, воспиталки в детском саду, училки в школе…
Я какими-то очень окольными путями веду вас в свой Огород, какими-то задворками, где лопухи и чертополох выше человека.
«Веду вас…» Да кого вас-то? Не знаю… Кого-то, в чьи руки попадет эта флешка. Того, кто услышит и попытается понять.
А мужчины добрые и веселые. Глядят ласково. Рассказывают интересное. Там и подросла, похорошела, там и подарочки дарить стали, приглашать туда, где интересные разговоры, называть «Ангел Златые Власы».
Тут уж мама меня совсем возненавидела.
Мама не разрешала мне плакать. Почему-то, вместо того чтобы утешить, очень злилась. И я с детства приучилась плакать молча, тайком, одна, без надежды на утешение.
«Плакать будешь, когда я умру».
Когда мама умерла, стояла чудесная январская погода, не ледяная, но ясная, с легкими облаками на светлом небе.
Надо ли говорить, что я не плакала?
К тому времени мы с Москвой разлюбили друг друга, можно сказать, уже не узнавали друг друга в лицо…
Черт, я же про Огород хотела…
Хорошее какое вино… Или наоборот – плохое? Плету чего-то… Зато честно.
Так вот, про
