Психопомп. Невозможное возвращение - Амели Нотомб
Ничто так не похоже на рай, как мы его представляем, как чайный сад. Кустики сплошной стеной взбираются вверх, сами собой принимая нежные, гармоничные формы; вокруг словно плавно поднимаются в гору сонмы дзэнских монахов.
– Можно пройтись между посадками? – спрашивает Пеп.
– Не советую, там водятся маленькие зеленые змейки.
В каждом Эдеме есть свой змей. Как это понятно! Хочется жить здесь, угнездившись среди чайных кустов. Ходить друг к другу в гости со словами:
– Не хотите ли пару листиков чаю?
И пусть заваривается прямо в нас волшебное растение, пусть высвобождает свой чудодейственный эффект – мягкое пробуждение. Зрелище чайной плантации дарит мне такое же упоение, как прогулка по виноградникам. Не случайно два моих жизненно важных напитка, чай и шампанское, рождаются на плантациях такой поразительной красоты.
Мы идем по тропе сборщиков. Над нами угадывается присутствие моего хранителя Фудзи, я ощущаю его власть. Во мне пробуждаются все признаки кэнсё, предварительного озарения, описанного в дзэн-буддизме: все открывается – сердце, голова и еще то, что, как мы думаем, не может открываться, но и оно раздвигается: кровь, кожа, кости впускают в себя энергию совершенства, исчезновения пространства и времени, прошлого-настоящего-будущего, любых замыслов, собственного “я”, превращая меня всего лишь в струйку сознания, блаженствующего от пребывания здесь, рядом с моим другом Фудзи – мне не нужно его видеть, я узнаю объятия божественного брата, мы с тобой столько пережили вместе, как изысканно-волнующе наше свидание!
Последний раз я испытывала кэнсё в апреле 2012 года, в Токио, на перекрестке Синдзюку. Почему, чтобы пережить такое, непременно нужно попасть в Японию? Не знаю. В этой земле таится какая-то неведомая сила.
Кэнсё – сокращенная версия сатори, окончательного пробуждения. Откуда мы знаем, что переживаем предварительный вариант? На самом деле мы и не знаем. А раз время больше не существует, то и какая разница. Когда мы наравне с вечностью, незачем задаваться вопросом, что будет дальше с этим самозабвением.
Об этом в любом случае молчат. Если кто-то говорит, что достиг сатори, ему до него как до звезды. Говорить о кэнсё, когда оно происходит, невозможно по определению. Зачем люди говорят? Затем, что имеют некую информацию и хотят ее сообщить. Хотят что-то узнать. Хотят существовать.
Тому, кто переживает озарение, вовсе не нужно, чтобы об этом знали, и он не хочет существовать.
Сейчас, 27 мая 2023 года, на чайной плантации под горой Фудзи, которая тоже не хочет существовать, я шагаю беспричинно, бесцельно, я точно так же могла бы стоять неподвижно, ноги сами несут меня вперед, в их чередовании словно распускается восторг, а восторг словно рвется расстелиться в пространстве. Я заметила, что радость всегда велит ходить, быть может, просто из-за музыки: ты целиком превращаешься в ритм, нас всегда наполняют ритмы, но в обычное время это незаметно, а тут я радуюсь множеству образующих меня ритмов, слышу их, мне остается лишь согласовать их между собой и наслаждаться целым. Целый концерт для публики, состоящей из меня одной.
Я не замечаю, что Пеп идет следом.
– Ты куда направилась? – спрашивает она наконец.
Оказывается, она здесь; в обычное время я бы подскочила. Сейчас я останавливаюсь, смотрю на нее, она явно думает, что привела меня в сознание, на самом деле никуда она меня не привела, она мне не мешает, мне, кажется, ничто не в силах помешать. Если бы Фудзи внезапно очнулся, снова стал действующим вулканом и вознамерился погрести нас под потоками лавы, меня бы и это устроило.
Вдали стоят Алиса и Жеральд, зовут нас. Мы не спеша двигаемся к ним среди идиллического пейзажа. Какие-то остатки общительности заставляют меня сказать:
– Здесь невероятно красиво.
– Ведь правда? – отвечает Жеральд. – К сожалению, до Токио не так уж близко, скоро начнутся пробки. Лучше ехать сейчас.
Мы покидаем это безупречное место. Жеральд берет курс на автостраду, теперь мы едем по размеченным местам, неотличимым одно от другого. Мне все равно. Я не спускаюсь с высоты. Меня вполне устраивает сидеть в машине, которая рано или поздно застрянет в смоле городского дорожного движения.
Жеральд останавливается у заправки, залить бак. Мы с Пеп, воспользовавшись остановкой, бежим в туалет. Как и повсюду на этой планете, в женском туалете очередь, а в мужском никого. Какая досада, мне невтерпеж. Вот всегда так.
– Я иду в мужской, – заявляет Пеп.
Сказано – сделано. Я не успеваю ее предупредить, что здесь это немыслимо. Люди никак не выказывают возмущения, это бы усугубило непристойность, но я знаю: они в шоке. “Так себя ведут только иностранцы”, – написано на их бесстрастных лицах.
– Ты что, собираешься тут три часа торчать, когда можно сходить в мужской? – восклицает подруга, выходя из туалета.
Меня терзает мысль, что кто-то может понимать по-французски:
– Ничего страшного, я могу подождать.
Что неправда, я уже переминаюсь с ноги на ногу.
– А что ты заставляешь ждать Алису с Жеральдом, тебя не волнует?
Я не знаю, что сказать, смотрю на Пеп как на придурочную. Она раздраженно вздыхает и идет к машине.
Во мне больше нет ни капли кэнсё. Какой стыд: все оборвалось из-за какого-то сортира. Я стою в очереди, настроение на нуле, и пытаюсь понять причины столь комичного краха. В сущности, а что такого: Пеп сходила в мужской туалет, шокировала людей? Так ведь она права. Еще можно последовать ее примеру, мне невмоготу, еле-еле сдерживаюсь. Но напрасно я твержу себе, что лучше сходить в мужской туалет, чем сию минуту описаться на глазах у всех, – у меня не получается. Слишком сильный блок. В Европе я бы не думала ни секунды. В Японии я знаю, что вызову шок. Меня подавляет мое японское сверх-я.
Женская очередь почти не движется. Сен-Симон рассказывает, что Людовик XIV запрещал придворным отлучаться в его присутствии и что одна дама, которой не терпелось примерно так же, как мне, упала в обморок. Мне хочется упасть в обморок, чтобы не было так нестерпимо. Кому сказать: еще двадцать минут назад я пребывала на вершине дзэн-буддийского экстаза, а теперь я – один сплошной мочевой пузырь, изнемогающий под бременем моего японского воспитания!
Наконец подходит мой черед. Нет смысла распространяться про самое известное из человеческих облегчений. Я возвращаюсь к машине. Безжалостная Пеп не стесняется в выражениях по поводу моей зажатости. Алиса и Жеральд только улыбаются, мы снова катим к Токио, а я все пережевываю случившееся. Такой восторг – и такой непоправимый крах. Утешаюсь мыслью, что пережила невероятные часы. Мне случалось испытывать кэнсё и в других местах, но ни разу не было так, чтобы я приехала в Японию
