Психопомп. Невозможное возвращение - Амели Нотомб

спрашивает, что нам угодно. Пеп интересуется, какие у них есть коктейли, он подробно рассказывает про каждый и осведомляется о ее вкусах так почтительно, словно перед ним Аль Капоне. В результате совместных весьма напряженных умственных усилий они останавливаются на напитке, который я для удобства буду называть “Перекресток Синдзюку”.

Затем он поворачивается ко мне, и я прошу чистый японский виски. Он выкладывает передо мной бесконечный перечень, я его останавливаю:

– Налейте, какой вам больше нравится.

Ответ ему не по душе, но он не настаивает. Он явно видит во мне приживалку выдающейся личности, выказавшей такую разборчивость при выборе угощения.

Мы смотрим, как он смешивает “Перекресток Синдзюку”. Завораживающее зрелище. Он отмеряет загадочные, изысканные ингредиенты, шейкер для него – священный сосуд, как кадило для кадилоносца. Через руку у него переброшено белое полотенце, отглаженное и сложенное, он обтирает им край шейкера после того, как наливает напиток в подобающий коктейльный бокал, а затем кидает в бак с грязным бельем. Он с глубоким почтением подносит сей нектар Пеп, потом небрежно наливает мне виски.

Мы чокаемся:

– За Токио!

Подруга отпивает глоточек “Перекрестка Синдзюку” и запрокидывает голову:

– Вкуснотища!

Она предлагает мне попробовать. Я не любительница коктейлей, но вынуждена признать, что этот идеален:

– Наконец-то коктейль не с конфетным вкусом!

– Взяла бы себе тоже.

– У меня дивный виски.

Я забыла его название, но не этот изысканный ожог с легким торфяным оттенком.

– Ты в какой бар ходила, когда жила в Токио?

– Ни в какой.

– Тебе двадцать лет было, и ты не ходила по барам?

Я обращаю ее внимание на публику: вокруг нас нет никого моложе сорока.

– В Мадриде я в свои двадцать лет каждый день ходила в бар, – говорит Пеп.

– Мадрид – совсем другое дело. Тут люди в костюмах слушают Дюка Эллингтона, какая молодежь сюда пойдет?

– А чем вы с юным женихом занимались в Токио по вечерам?

– Гуляли в парке Сироганэ. Ели окономияки на улице, стоя. Потом он вел меня в порт смотреть на журавлей.

– Птиц?

– Нет, на подъемные краны фирмы “Комацу”. Ночью это очень красиво.

Подруга смеется, допивает коктейль. В Париже она в таких случаях просит повторить. Здесь – подзывает бармена, снова консультируется с ним и наконец выбирает другой коктейль. Я беру порцию того же виски.

Мы говорим об Алисе, Пеп у нее очень хорошо.

– Мне нравится участвовать в жизни ее семьи. Они все трое такие спокойные, уравновешенные. Удивительная гармония, никогда такого не видела.

– В Алисе очень много от японки.

– Обожаю. Обожаю японцев. Хочу быть похожей на них.

Я улыбаюсь. На мой взгляд, очень маловероятно, что Пеп переймет японскую безмятежность. Со мной то же самое. Я знаю – пробовала.

– Все равно, не сомневаюсь, что в двадцать лет ты была занудой. Японский жених небось скучал с тобой до чертиков.

– Он не жаловался.

– Просто он был прекрасно воспитан!

Мы допиваем и идем ужинать в какое-то непритязательное заведение, едим собу. Еда в состоянии подпития – чистое удовольствие, никаких недоразумений.

Я отвожу подругу на метро в ее дальний пригород и возвращаюсь в гостиницу. Хмель прошел, я читаю тот фрагмент в “Наоборот”, где Дэз Эссент инкрустирует панцирь черепахи драгоценными камнями. Помимо прочего, перечитывание позволяет понять, насколько изменилась твоя впечатлительность. Сейчас меня куда легче растрогать, чем в восемнадцать лет: смерть черепахи – настоящая пытка, я вот-вот расплачусь.

Подниматься на гору Фудзи еще нельзя, можно будет только летом, но назавтра мы с Алисой и ее семейством едем на экскурсию в некое особенное место, за Такао. В хорошую погоду оттуда, с вершины, открывается невероятный вид на Фудзи. Сейчас его почти не видно за облаками.

– Ничего страшного, – говорит Пеп. – Я прекрасно рассмотрела Фудзи из окна синкансэна. Тогда было солнечно.

– Извини, но не соглашусь, – отвечает Жеральд, – не все панорамы одинаковы. Отсюда на Фудзи такой вид, что дух захватывает.

– Так тоже красиво, он плывет в тумане, – говорю я.

И читаю знаменитое хайку Басё: “На луну загляделись. Наконец-то мы можем вздохнуть! – Мимолетная тучка”[55].

– Хорошо, если мимолетная, – говорит Алиса. – Будем надеяться, пролетит.

Мы едем по всем наблюдательным пунктам, откуда смотрят на Фудзи, снова и снова садимся в машину, взбираемся на каждый холм, пьем чай на каждой террасе, молимся в каждом храме. Где бы мы ни остановились, Фудзи бастует. Груды облаков, уцепившихся за гору, дразнят нас везде, где полагается любоваться картиной самой красоты.

Я цитирую Бодлера: “…Облака… чудесные облака”[56].

– Славному Шарлю и не снилось увидеть Фудзи во всем великолепии, – говорит Жеральд.

Фудзи во всем великолепии я видела даже чаще, чем хотела: в августе 1989 года я взобралась на вулкан, спала на его вершине, а позже, 15 декабря, он служил мне ориентиром во время самого метафизического в моей жизни похода в горы[57]. Дерзну сказать, я была с ним на “ты”. Так что меня нисколько не обескураживает его нынешняя скрытность, но о чувствах своих я помалкиваю, их могут неправильно понять.

Мы обедаем в какой-то забегаловке, нам подают суп с удоном. Жеральд объясняет, почему он в сорок пять лет отказался от карьеры во Франции и попробовал обжиться в Японии:

– Мы с Алисой жили в Нанси, мы были счастливы, но без конца говорили про Японию. Однажды мне попалась на глаза вакансия в Токио. Я посоветовался с Алисой и Абелем. Они оба сказали: “Едем!” У Абеля еще не закончился учебный год, но мы чувствовали, что не вынесем ни малейшего промедления. Разделались со всякими формальностями, и вот прибыли в Токио в самом начале пандемии, не подозревая, в какой ад попадем.

– Вы жалеете, что переехали?

– Нет. Но в первые месяцы, когда мы сидели на карантине, было ужасно. А сейчас работа не приносит мне радости. Все то, что ты описываешь в “Страхе и трепете”, правда, я это каждый день чувствую на себе. Навсегда я здесь не останусь, но нам всем троим хотелось пожить несколько лет в Японии, и мы были правы. Это потрясающий, ни с чем не сравнимый опыт.

– А для меня это счастье, – вступает Алиса. – Я вижу, что здесь не все ладно, но я создана для того, чтобы здесь жить. А Абель на седьмом небе, что живет в стране манги. Токийский французский лицей ему по душе, там полно учеников-японцев.

Мы снова идем на приступ, ищем вид на Фудзи. Тучи сгущаются, нам с Пеп хочется сказать друзьям, что пора бросать это дело.

– Мы вам покажем наше тайное местечко, – решает Жеральд.

Он везет нас куда-то, где нет никаких указателей. Мы на чайной плантации.

– Так близко от Токио? – удивляюсь я.

– Да, – отвечает Алиса. – Зеленый