Психопомп. Невозможное возвращение - Амели Нотомб
Я – как герой “Наоборот”, отдающий все силы охоте за совершенным цветом, чтобы туда погрузиться. У него это оранжевый. В восемнадцать лет, первый раз читая Гюисманса, я спрашивала себя, как можно настолько экстатически переживать цвет. Сейчас я больше не задаю вопросов, я живу цветом. Невероятнее всего, что любимый цвет у меня не зеленый, а цвет старого золота. Но сейчас я бы отдала все на свете, чтобы навеки оставаться в орбите этого изумительного оттенка.
Из оцепенения меня выводит Пеп:
– Я хочу сходить в гостиничные бани.
Сколько времени продолжалась моя идиллия с этим селадоном? Десять минут, два часа? Неизвестно. Но меня вырвали из созерцания, и я иду с подругой к метро.
– У меня не вышло отменить бронь в отеле, – говорит она, – так пусть пригодится, хоть в их традиционные бани буду ходить. Они, говорят, первоклассные.
Мы спускаемся на подземный этаж гостиницы. Тут надо показывать удостоверение личности, бани охраняют по всей строгости. Нам напоминают правила: нельзя вступать в ритуальную ванну, пока мы не отмоемся с головы до ног и тщательно не ополоснемся.
И дополнительный пункт правил, о котором я не знала: людям с татуировками вход в бани категорически запрещен. В мое время такого не было, видимо, потому что тату тогда были редкостью и встречались лишь в криминальной среде. Но сегодня тату есть у всех, кому меньше тридцати пяти, независимо от социального происхождения. Интересно, неужели молодежь из-за этого не ходит в традиционные бани? Ведь, насколько я вижу, никакой проверки нет: страна настолько законопослушна, что власти считают достаточным просто сообщить о запрете.
Нам с Пеп, соответственно, под сорок и под пятьдесят. Нам не нужно лгать, татуировок у нас нет. Мы получаем полотенца и юкаты и входим в женскую баню.
– Раньше бани были смешанные, – говорю я.
В душевой никого. Мы встаем каждая у своей шайки и крана. Трем себя губкой и мылом, отчищаем все, что можно, потом долго споласкиваемся под душем.
Похоже, мы достигли беспримерной чистоты. Больше ничто не препятствует церемонии, мы вместе вступаем в одну из гигантских ванн.
– Тут кипяток! – вскрикивает Пеп.
Да, кипяток. Изначально традиционная баня задумана, чтобы пережить японскую зиму. Домов с отоплением было мало, и перед сном люди погружались в дымящуюся ванну, чтобы до следующего утра превратиться в человеческую грелку. Иначе ночной сон был недосягаем.
Но 28 мая, солнечным весенним днем, нет никакой необходимости заставлять себя сидеть в воде подобной температуры. Мне скорее нравится, но я понимаю, что оставаться здесь долго опасно. И рассказываю подруге, что часто падала в обморок в ритуальной ванне, вызывая величайший переполох: другие купальщицы не осмеливались мне помочь.
– Как же тебе удалось не утонуть?
– Я всегда приходила в чувство, нахлебавшись воды. Но ощущение все равно жуткое. Я лучше выйду, пока не отключилась.
Я сажусь на пол, голова кружится.
– А в других ваннах так же или нет?
– Нет, там еще горячее.
Пеп немедленно опробует их и говорит:
– По-моему, я сейчас сварюсь.
– Я к тебе не пойду, даже не думай.
– Если придет кто-нибудь с татуировкой, я нажалуюсь.
– Зачем?
– Чтобы все ванны были только наши.
В помещение входит женщина. Мы разглядываем ее, пока она моется: никаких следов тату. Пеп решает, что хватит с нас экспериментов, и мы идем одеваться.
– Мне страшно понравилось, – говорит подруга.
– А меня сморило, – отвечаю я.
– Сейчас пойдем выпьем по стаканчику, и будешь как новенькая.
Она находит на смартфоне адрес какого-то модного бара. Я, шатаясь, бреду за ней до какого-то подвала; здесь мой мутный вид вызывает подозрения.
– Ваша подруга уже пьяна, – заявляет очень смущенный распорядитель.
– Нет, – отвечает Пеп, – она просто не привыкла мыться.
У меня нет сил возражать, хочется куда-нибудь рухнуть. Пеп садится у стойки, но ее в ту же секунду гонят.
– Дождитесь, пока вас посадят, – бросают ей, словно попрошайке.
Подруга шепчет мне на ухо, что ей казалось, она в баре, а не в Букингемском дворце. И она совершенно права. Нет ничего неуютнее токийского бара. Я заверяю ее, что в Кансае все не так.
В конце концов нас усаживают на пару табуретов дальше. К нам идет бариста – столь же обаятельный, сколь гнусным был распорядитель. Пеп, радуясь, что ее вкусы так дотошно изучают, двадцать минут обсуждает с ним выпивку и выбирает фирменный коктейль. Моих умственных сил хватает ровно на то, чтобы спросить японский виски, чье название в ту же секунду испаряется у меня из головы.
Мы чокаемся. Пеп с нескрываемым удовольствием посасывает коктейль. Я залпом опрокидываю в себя виски. Давление нормализуется быстрее, чем я пишу эту фразу.
– Так-то лучше, – говорю я.
– Знаешь, что для меня загадка? Ты за неделю не выпила ни капли шампанского! Не соскучилась по нему?
Я потрясена: надо же, я про него даже не вспомнила.
– Закажем? – предлагает Пеп.
– Мне вообще не хочется!
Надо полагать, я адаптировалась к окружению, если забыла про свою зависимость. Моя любовь к шампанскому – фактор отчасти социально-психологический. Я родилась в среде, где оно было естественной принадлежностью отца. Пить шампанское значит не только получать удовольствие или отмечать какое-то событие, это значит приобщаться к ценностям высшей дипломатии. Я слишком часто видела, как отец принимает, словно дорогих друзей, тех, кого он ругал на чем свет стоит. И конечно, во многом у него это получалось так изящно благодаря высокому фужеру, с которым он не расставался.
Я пытаюсь заговорить подруге зубы:
– Самые большие потребители шампанского в мире, само собой, французы. А знаешь, у кого второе место?
– Раз ты спрашиваешь, значит, у бельгийцев.
– Ага. Восхитительно, правда? Народ, который пьет столько пива, – второй в мире потребитель шампанского!
– Это твоя заслуга.
– Не забывай про моего отца!
– Точно. Большой был любитель выпить!
– А что он пил, кроме шампанского?
– Виски?
Я поднимаю стакан в знак согласия. Бариста решает, что я хочу добавки. Пеп жестом, известным во всем мире, дает понять, что просит повторить.
– Значит, ты здесь пьешь исключительно виски в честь отца?
– Не только. Японцы не производят шампанское, по крайней мере пока. А вот виски у них получается все лучше и лучше.
– А почему ты не пьешь саке?
– Саке я люблю только в горах, на закате, перед портиком синтоистского храма, под звон колокола.
– Сколько ты мне дашь за то, чтобы я никому не сказала, что ты целую неделю не притрагивалась к своему волшебному зелью?
– Ну и ну, я такую репутацию себе сколотила, а ты ее порушишь своими сплетнями!
– Мы можем договориться. Заплати за выпивон.
– Само собой.
Языки у нас начинают заплетаться. Подруга пробует все коктейли, какие советует бариста. Я приканчиваю бутылку виски с испарившимся названием. В какой-то
