Ручная кладь - Алёна Кирсанова
Мост давно остался позади, но мыслями я все еще там – в детстве, на старой паромной переправе. Когда паром причаливал к нашему берегу, дедушка загонял на него машину и оставался сидеть в ней, а мы с мамой стояли снаружи, смотрели, как мимо скачут волны Малого Енисея, Каа-Хема по-тувински, и слушали старческий скрип деревянной платформы, которая кое-как ползла вдоль подвешенного над рекой каната.
Однажды в августе в Сарыг-Сепе зарядили дожди, река разлилась, и паром остановили на целую неделю. Мы смотрели на пасмурное небо и почти не выходили из дома. Ночи стали по-осеннему холодными, иногда даже приходилось топить печку. Мне было восемь, и я радовалась, что наконец-то никто не гонит меня гулять с другими детьми, не просит полить помидоры, собрать малину или календулу в огороде. Время стояло на паузе, я читала книги, рисовала наряды для бумажных кукол, мы с бабушкой вместе ели булочки и смотрели сериалы, пряча замерзшие ноги под одно одеяло. Казалось, наш Сарыг-Сеп был не только отрезан от мира рекой, он переместился в другое измерение, где никогда не наступит учебный год, не придется вставать затемно, переживать из-за оценок, делать домашние дела, – будут только уютный деревенский дом, книги и капли дождя, подпрыгивающие на листьях малины.
Я бы осталась в этом дожде хоть на год, если бы не отпуск на Кипре, который запланировали родители. Они впервые решили вывезти меня за границу, да еще и на море, а море я точно любила больше дождя, так что каждое утро все-таки надеялась увидеть за окном ясное небо. Увидела: в последний день мы с мамой успели переправиться через Енисей, прилететь в Новосибирск к папе, кое-как собрать чемоданы и той же ночью улететь на далекий жаркий остров.
Сейчас выжженные поля вдоль дороги и невысокие горы за ними больше напоминают мне Кипр, чем дождливый Сарыг-Сеп из того давнего лета. С каждым годом мои поездки в деревню становились короче, мы уезжали задолго до первой августовской непогоды, так что дождей в моих воспоминаниях попадалось все меньше. Тува осталась для меня такой, какой я вижу ее сейчас: высохшей, солнечной, жаркой днем и ненамного прохладнее ночью, вдоль и поперек рассеченной одинаковыми дорогами.
Перебравшись через реку, мы, как обычно, проезжаем одинаковые деревни с маленькими частными домами, огородами и обязательным советским зданием в два-три этажа – школой, больницей или администрацией. Чем ближе к Сарыг-Сепу, тем чаще мама произносит знакомые названия: Бурен-Хем, Федоровка, Бояровка – и упоминает дальних родственников, которые там живут или жили раньше. Я смотрю на карту и вижу, что Федоровка на самом деле называется Кундустуг, еще с шестидесятых годов, а соседняя с Сарыг-Сепом Даниловка – Дерзиг-Аксы, но многие русские в Туве до сих пор используют старые топонимы.
Та же карта сообщает, что ехать нам осталось не больше двадцати пяти минут, и мне хочется попросить водителя сделать крюк или снизить скорость, лишь бы обманом получить еще немного дороги. В моих воспоминаниях она растянута на многие и многие часы, в реальности – жалкие семьдесят четыре минуты на весь путь.
Я бы хотела когда-нибудь проехаться по Туве на собственной машине. Мимо пасущихся коров и лошадей, через тихие деревушки и горные перевалы – так, как мы катались в последние два года по Грузии. Чтобы самое нужное всегда было с собой в просторном багажнике и можно было доставать только часть вещей, если остановимся где-то всего на одну ночь. Чтобы кот бродил среди сумок и мяукал, когда заносит на поворотах, но в конце концов перелез на заднее сиденье и свернулся там клубочком. Чтобы можно было купить на память что-то большое и красивое, вроде ковра, и не думать, сколько оно весит и поместится ли в ручную кладь. Чтобы на время машина стала моим настоящим домом и никакой другой не был бы нужен.
Яблоки
В Сарыг-Сепе мы останавливаемся у Анастасии Георгиевны, дедушкиной сестры. Ей уже за девяносто, мы не виделись одиннадцать лет, и меня поражает, как она высохла и ослабела за это время. Я помню Анастасию Георгиевну полноватой и энергичной, с громким голосом, подпрыгивающим высоко-высоко в начале каждой фразы. В нем всегда слышалась хитринка, провокация, она же гуляла по морщинкам вокруг прищуренных глаз. Этот взгляд и ехидные интонации всё еще проскальзывают, но как будто пригашенные вполовину. Кажется, Анастасии Георгиевне не так уж интересно разговаривать с нами и размышлять о том, что происходит прямо сейчас, когда она может заглянуть куда-то дальше – в другое время или измерение, нам недоступное.
Поэтому мы с мамой больше болтаем с Катей, внучкой Анастасии Георгиевны, которая приехала к бабушке из Красноярска на весь отпуск. Катя кормит нас супом, а я завариваю кофе в аэропрессе и режу привезенную из Тбилиси чурчхелу. Говорим о Грузии, мама упоминает, что Георгий, мамин дед со стороны отца, тоже вырос в южных краях, где-то под Пятигорском, и просит Анастасию Георгиевну рассказать, как и почему он попал в Туву: мама знает, что я пишу повесть и хочу побольше узнать о наших предках и их странствиях. Я тут же отодвигаю кружку с кофе и открываю приложение для заметок. Анастасия Георгиевна поначалу говорит без интереса: да, было такое, приехал отец из станицы Зольская следом за семьей, лет сто назад, работал бухгалтером в колхозе, женился на Александре, их с дедушкой будущей матери. Но постепенно она вспоминает истории из собственного детства или те, что слышала от родителей, и ее рассказ оживает.
Мы с мамой ловим каждое ее слово и по очереди задаем уточняющие вопросы. Мама делает это для меня, но позже призна́ется, что ей и самой интересно было побольше узнать о родне, а раньше как-то не находилось повода. После того рассказа у нас с ней и бабушкой появится еще одна тема для долгих разговоров – наконец-то, – и бабушка согласится подольше беседовать со мной по видеосвязи. Иногда я буду отправлять им отрывки из черновиков, а мама в ответных имейлах будет делиться со мной новыми деталями, которые вспомнила сама или выяснила у родственников.
* * *
Вернувшись с Первой мировой, из австрийского плена, прадед Георгий семью не нашел. Поспрашивал у людей, выяснил: уехали на восток, в Туву, где живут азиаты-кочевники, земли свои не возделывают и легко отдают пришлым. Там степь и тайга, лютая зима и раскаленное лето, горы и просторы, почти такие же, как
