Ручная кладь - Алёна Кирсанова
Мы гуляем дальше вдоль реки, меня кусают комары, и по телу снова расползаются хаотичные розовые пятна и полосы, как в Питере и Новосибирске, но чешутся уже намного меньше. Кажется, кожа начинает привыкать к мелким российским кровососам – или они привыкают ко мне и проявляют снисхождение.
Когда мы снова выходим к берегу, мама сообщает, что это место – старые добрые Пески: небольшой пляжик с теплой заводью, где мы в детстве часами плескались, ели теплый хлеб, пили нагретую солнцем воду из бутылки и строили замки из липкого, будто смешанного с глиной песка. Я не верю: Пески были далеко, намного дальше, поход туда занимал чуть ли не весь день, и нас с друзьями отпускали только вместе со взрослыми. К тому же сейчас, перед закатом, здесь мрачно и пусто, совсем не похоже на солнечный пляж с яркими надувными кругами, детскими лопатками и ведерками, который показывает мне память. На словах я, конечно, соглашаюсь с мамой: да, помню Пески, да, было весело, – но для себя решаю, что они и правда остались где-то дальше, однако скоро уже стемнеет, и сегодня мы туда не дойдем.
На обратном пути мы заходим в супермаркет: купить продуктов на завтрак и что-нибудь к чаю, чтобы завтра взять с собой в гости. Пока мама ищет в холодильнике самый свежий торт, я набираю в пакет мелких красно-желтых яблок. Рассказывая об отце, Анастасия Георгиевна упомянула, что он посадил в Сарыг-Сепе яблони, и вот теперь яблоки попались мне на глаза. Понимаю, что магазинные – совсем не те, такие не могли вырасти на тувинской земле, но других все равно нет.
Первое яблоко съедаю сразу после ужина. Мы пьем чай, болтаем, и за разговорами я даже не успеваю толком почувствовать его вкус. Так что, когда все ложатся спать, беру второе и выхожу с ним на крыльцо.
На улице тихо, только собака лает где-то на другом конце деревни. Полная луна, глаза быстро привыкают, и кажется, что ночь совсем светлая, видно все: ближние и дальние горы, чужие дома, кусты малины и стебли картошки в огороде, цветы во дворе, выцветшую голубую дверь летней кухни. Я сажусь на прохладную ступеньку и нюхаю яблоко. Пахнет слабо и просто, легкой сладостью без деталей и оттенков. Вгрызаюсь в его бок, но яблоко не сопротивляется, от него сразу отламывается большой кусок, словно его заранее отрезали или откусили. Уныло жую мякоть, сухую и рассыпчатую, совсем без кислинки. Яблоко по-прежнему неправильное, но все-таки оно – мой ключ.
* * *
Георгия будто тянуло на символы и архетипы. Пройдя путь в пять тысяч километров, он нашел родных, поселился в Знаменке и разбил там грушевый и яблоневый сад. Когда заскучал, решил разводить быков: в Туве и сами кочевые тувинцы, и русские земледельцы использовали в хозяйстве лошадей, а быки для них были южной диковинкой. Однажды смеха ради Георгий посадил на быка свою восьмилетнюю дочь и показал, как боронить поле. Бык все норовил утащить ее куда подальше, вместо полос от бороны выходило сплошное месиво, но Настя не сдавалась: отбила всю попу, раз двадцать чуть не упала, но выдержала несколько часов.
Сарыг-Сеп времен Георгия я представляю себе примерно таким: невысокие тускло-зеленые горы на горизонте, подсушенная степь, стрекот кузнечиков, картофельные и конопляные поля, малина и черемуха в тесных палисадниках, а поверх этой привычной картинки – пышные деревья с ярко-красными чужеродными яблоками.
Евгений, будущий зять Георгия, воровал эти яблоки в детстве. Через годы он женится на средней дочери Георгия, Анастасии – той самой, что восьмилетней девочкой усмирила быка. Они родят двоих детей и проживут вместе девять лет, пока Евгений не разобьется на мотоцикле. Анастасия выйдет замуж еще дважды, но всегда будет говорить, что никого так не любила, как Евгения. Он был трикстером, лицедеем, собирался поступить в театральное училище в Ленинграде, но не захотел уезжать от жены. Наверняка где-то там он смеется, подмигивает и с наслаждением откусывает красный бочок, а девяностолетняя Анастасия слышит хруст яблока, но не может понять откуда.
Ну а яблоки в Сарыг-Сепе, конечно, уже не те – не так звучат, не так пахнут, суховатые и слишком сладкие. Сад Георгия, кстати, зачах вскоре после его смерти, полвека назад, – не прижился на тувинской земле, заскучал по дому и солнцу. А может, просто никому не был нужен.
* * *
Снова кусаю яблоко из супермаркета, а сама вспоминаю все садовые, которые когда-то пробовала, и их сильный аромат и кислый вяжущий вкус сливаются со сладостью у меня на языке. Смотрю на луну, нюхаю воздух и несколько секунд по-настоящему верю, что этот легкий запах помидорных листьев доносится с бабушкиной грядки и дом за спиной – наш дом. Неподалеку срывает с дерева первое яблоко прадед Георгий, у него лицо сына, моего дедушки, а у меня почему-то лицо мамы. Мы идем навстречу друг другу через время, карабкаемся по ветвям семейного древа, и вот мы уже совсем близко. Я сижу на переднем сиденье дедушкиного уазика, укутанная в шаль бабы Кати, и подпрыгиваю на каждой кочке, а дедушка смеется. А вот уже я сама за рулем своего «эксплорера», и горы вокруг мерцают, из-за Саян выглядывают Кавказские хребты, а справа от меня сидит Георгий. Он показывает на главную улицу Сарыг-Сепа, проложенную вдоль Енисея, и объявляет, что здесь будет сад. И все наши истории, разбросанные по целому веку, все дороги под колесами, и дороги под подошвами, и съеденные яблоки, и яблоки выращенные, и испеченный хлеб, и запах помидорных листьев, и маленький скол на любимой чашке, привезенной из другого дома, и встречи с близкими через тысячи километров,
