Ручная кладь - Алёна Кирсанова
Ему было чуть за двадцать, Александре – четырнадцать. Они друг другу понравились и решили жениться. Дальше все как положено: сосватался, дождался, пока она повзрослеет, через два года сыграли свадьбу (венчались по староверским обычаям, гости напились еще засветло, хоть и грех, отправили молодоженов в дом, улюлюкали, принюхивались, ждали красного, требовали ее рубашку, вывесили, кричали, хлопали его по плечу, пили; пятна на ткани расплылись давленой клюквой, смазались цветным огоньком в пьяных глазах; они останутся, как ни замачивай, не смоются дегтярным мылом, не забудутся).
Поселились в Знаменке на главной улице, протянутой вдоль Енисея. Выше в горах на берегу тонкого быстрого Дерзига разводили маралов. В конце весны среза́ли панты, выпускали из них кровь, продавали на ванны и снадобья.
Сергей срубил лес и построил дом – крепкий пятистенок, просторный и теплый (в нем не умрет, не состарится – будут другие люди, другой мужчина, чужие дети). Заложили печь, завели хозяйство, родили дочку – та не прожила и года. Погоревали, помолились, родили трех сыновей – раз в три года по сыну. А там, далеко, в России, тем временем случилась революция. Пришли красные, тувинцы были с ними заодно.
И Сергей, и Александра выросли в старообрядческих семьях. Их предки уходили всё дальше на восток, чтоб оставили их в покое, но все равно верили: царская власть – от Бога. Другое дело – красные, антихристовы отродья, что огнем и мечом насаждали свою неправедную власть. Мужчины-староверы бежали в тайгу от тюрьмы и смерти, но от веры не отрекались. Сергей в тайге и умер, истек кровью (зима была или лето? таял ли снег под раной? пекло ли, подмораживало? остался ли след на белом, пятно, как от давленой клюквы, или земля ее всю проглотила?). Подстрелили тувинцы, у которых он украл лошадь. И рана-то не смертельная, да некому было его спасти.
Александра прожила в построенном им пятистенке еще сорок лет. Кто-то слышал, как стреляли, видел Сергея издалека раненым, но никто не видел мертвым, и долго еще Александра его ждала, мечтала, как он откроет однажды дверь, которую сам когда-то и выстрогал. Через много лет Анастасия Георгиевна, дочь от другого мужа, скажет мне, что до последнего дня мать не могла забыть своего Сергушу и часто гадала, как сложилась бы ее жизнь, если бы он вернулся.
* * *
Домá в Сарыг-Сепе, по крайней мере бо́льшая их часть, – это один дом, скопированный сотни раз.
Правда, в доме Марины, бывшей соседки, у которой мы сейчас пьем чай, эту типовую планировку так сразу и не опознаешь. Веранду она расширила, деревянные стены в ней заменила на пенобетон и превратила в просторную кухню и ванную комнату с душем и унитазом, а из старой кухни сделала комнату сыну. Такие перестройки в Сарыг-Сепе – обычное дело для всех, кому хватает денег, а денег на это нужно немало. У тех, кто победнее, и у стариков комнаты, веранды, бани и летние кухни остаются на прежних местах, но и у них часто уже есть водопровод, интернет, спутниковые тарелки и пластиковые окна.
Я вдруг понимаю, что мы с Тёмой не перестраивали под себя ни один дом, разве что клеили новые обои. Наоборот, это мы меняли привычки и перестраивались под каждую новую квартиру, город, страну. Я болтаю с дочерью Марины, доедаю торт и закусываю свежей смородиной, а сама пытаюсь подсчитать, в каком количестве квартир успела пожить. Пять в детстве, одна из них не квартира даже, а комната в огромной коммуналке на восемь семей, где в дверь регулярно ломился пьяный муж одной из соседок, только что вернувшийся из тюрьмы. Тогда еще не брали ипотеку, и мама с папой шли к своей трехкомнатной хрущевке поэтапно, прибавляя в лучшем случае по комнате за один переезд. Еще в моей жизни было по три квартиры в Питере и в Грузии – итого одиннадцать, не считая бабушкиного дома здесь, в Сарыг-Сепе.
В гостях мы с мамой уже засиделись: успели выпить по три чашки чая, доесть торт, поиграть с котенком, посплетничать о бывшем муже Марины и обсудить планы ее дочери Али поступить в институт в Новосибирске. Я мою посуду, Марина на прощание собирает мне пакет свежей смородины – говорит, хороший в этом году урожай, некуда девать. Утром такой же пакетик, только с малиной, нам вручила тетя Зина, мать маминой подруги. Для меня это новый уровень щедрости: могу понять, когда гостям дарят груши с пивоварни или кабачки с дачи, но садовые ягоды? Я искренне благодарю Марину. Она провожает нас на улицу мимо цепной собаки, и я второй раз за день разглядываю наш бывший дом.
Новая хозяйка тоже построила вместо веранды теплую комнату из бетона, заменила деревянные окна с наличниками на пластиковые, а потрескавшийся шифер на крыше – на блестящую металлочерепицу. На первый взгляд, от нашего дома остались только стены да подгнивший зеленый забор – до него, видимо, дело пока не дошло. Мама спрашивает, скучаю ли я по бабушкиному дому, но мне сложно ответить. Здесь, прямо перед ним, кажется, что нет – слишком уж он изменился. Но если закрыть глаза, услышать звон велосипеда на кочках где-то в конце переулка, запах дыма из чьей-то бани и подсохших коровьих лепешек на дороге – тогда да, конечно, скучаю.
Продажа этого дома стала первой в моей жизни настоящей потерей. За четыре года до этого умерла бабушка со стороны папы, за полгода – дедушка, мамин отец. Но и бабушка, и дедушка задолго до смерти пережили тяжелые инсульты, и болезнь изменила их до неузнаваемости. Я не могла их тогда оплакать – вот же они, живые, – но и связи больше не чувствовала, так что потом их смерти не задели меня так, как могли бы. Оба они умерли дважды, но каждый раз как-то половинчато, не всерьез.
Другое дело дом. Мама с тетей и бабушкой долго разбирали вещи, показывали его покупателям, сомневались, какую ставить цену. Наконец оформили документы на продажу, и бабушка уехала в Новосибирск. Было очевидно, что это по-настоящему и навсегда. Я уже никогда не проснусь на продавленной сетчатой кровати от крика петуха, чтобы повертеться минут пять и снова уснуть. Не залезу по приставной лестнице на крышу этого дома и не увижу оттуда горы. Не наемся черемухи с самых верхних веток, не пройдусь босиком по траве
