Ручная кладь - Алёна Кирсанова
В феврале 2021-го на курсах писательского мастерства я получила задание: написать короткий рассказ о том, по кому или чему я скучаю больше всего, о своей главной потере. У меня получился милый сентиментальный текст про бабушкин дом, и я с облегчением обнаружила, что, кажется, ничего больнее, чем его продажа, со мной пока не случалось. Повезло мне. Через месяц я узнаю, что у папы рак в четвертой стадии, через год все мои планы разобьются о войну, через полтора года я сдам свою любимую квартиру чужим людям и уеду в Грузию. И все эти потери будут ощущаться одинаково: как будто жесткий ластик стирает наброски будущего, которое я рисовала в голове, треплет и рвет бумагу, размазывает пятнами карандаш и оставляет меня с грязными ошметками. Давай, пробуй еще раз.
Пока мы не торопясь возвращаемся к Анастасии Георгиевне, я отвечаю маме, что очень скучаю по бабушкиному дому. На кухне кладу пакет со смородиной на большую дровяную печь, летом холодную, завариваю чай в пакетике и выхожу с кружкой на крыльцо. В голове пусто, я хочу помолчать и хорошенько разглядеть вон то облако, плывущее над горой.
* * *
У бабушки на кухне было три печки. На газовой варили и жарили, но духовкой не пользовались, хранили в ней хлеб и булочки. В электрической, наоборот, всё больше пекли, а конфорки включали редко – очень уж медленно они нагревались. Дровяную печь летом почти и не разжигали, только топили дом в холода и вот тогда уже кипятили на ней чайник и варили суп. А в последние годы на кухне появилась еще и микроволновка. Получается, печек стало уже четыре.
В раннем детстве я думала, что бабушкина дровяная печь, которая занимала почти четверть кухни и выглядела очень внушительно, это и есть та самая русская печь из сказок. Правда, я никак не могла разобраться, как на ней лежать и куда нужно было засунуть горшочек, чтобы приготовить еду. Позже узнала, что с русской печкой она имела мало общего – настоящую русскую печь я видела только у бабы Кати, но сама баба Катя уже не могла на ней готовить и при мне ни разу ее не топила.
Но даже у бабы Кати, как рассказала мне недавно бабушка, печь была уже не такая, как в старину, небольшая, усовершенствованная, с конфорками. Настоящая печь из сказки стояла дома у другой прабабки, Александры.
Печь была такая огромная, что на ней спали сразу по четыре взрослых человека. Внутри хватало места, чтобы наготовить пирогов человек так на двадцать, а если и этого было мало, разжигали еще одну печку, маленькую железную, – она быстро грелась и быстро остывала.
Русскую печь Александры заложил еще Сергей вместе с домом: собрал деревянный каркас, плотно-плотно забил глиной и обжег, чтобы дерево сгорело, а глина затвердела намертво. Эту печь топили шестьдесят лет, а когда сносили дом, она одна осталась стоять среди разрушенных стен, и ничто ее не брало – ни простой лом, ни чугунный шар на советском экскаваторе.
* * *
На печи – спать.
Тесно, в рядок, вчетвером – валетом, кильками в масле, в соли, в жестянке, в тепле.
Всем вместе, со стариками и молодыми, со своими, чужими.
До рассвета – встать.
Варить, мыть, пасти, кормить, любить, болеть, убирать, стирать.
Вечером – на печь:
Уложить гостей,
Согревать детей.
В Сарыг-Сепе очень долго не было ни гостиниц, ни ресторанов – приезжие столовались у прабабки Александры и спали там же. Ее семья никогда не ночевала одна. Лавок и кроватей вечно недоставало, так что дети и гости располагались где придется: повезло, если на печке, не повезло – так прямо на полу. Никто не жаловался, на лучшее и не рассчитывали. А гостей Александра любила, кормила вкусно, берегла для них лучшее: Анастасия Георгиевна до сих пор помнит, как мать запрещала детям брать из погреба варенье – нельзя, говорила, это для гостей.
За ее столом сидели русские и тувинцы, бойцы и работяги, художники, поэты и сам Салчак Тока – бессменный руководитель Тувы, которого Александра знала с детства, хотя и не близко. У нее останавливались по дороге и после дороги. Столовался у нее и прадед Георгий, пришлый южанин, который позже станет ее вторым мужем.
В жизни самой Александры путешествие было всего одно – в Тоджу, на допрос к красным комиссарам. Сто восемьдесят километров туда, сто восемьдесят обратно, пешком, сквозь снег и Гражданскую войну, по едва проходимым горным тропам. Она оставила дома грудного ребенка и еще двух постарше и отправилась в путь одна. Шла ночами – так безопаснее. Останавливалась в лесных хижинах охотников, каа-хемских и тоджинских, таких же, каким был ее Сергуша. Встречалась она с ними – или находила пустые дома и вечером отправлялась дальше, не произнеся ни слова? Подвез ли ее кто-нибудь на телеге, накормил ли ужином, как она кормила других странников? О чем она думала? Что у нее болело, по чему она скучала больше всего?
Дружила Александра с белогвардейскими партизанами, но кормила всех. Однажды у нее столовалась группа красноармейцев, они хорошенько наелись, выпили и наговорили лишнего. Через два дня попали в засаду, погибли все до единого. Белые знали, где их ждать, и знали когда.
В память о красноармейцах поставят стелу, Александру вызовут на допрос. Я не знаю, зачем она туда пошла. Что ей пообещали, чем угрожали? Был ли у нее запасной план, боялась ли она, что не вернется? Тогда бы не родились дедушка, и мама, и я. Было бы кому рассказать историю Александры? Не знаю. Но она вернулась.
Из печи – есть.
Сладкая свекла на вольном жаре – маленьким лакомство.
Кислые щи, пироги, пермячи – странникам и гостям.
Хлеб под чистой небеленой тряпкой – работникам в поле.
Из их тепла, из жара их мышц получатся рожь, овес, пшеница, мука, смех.
Получится хлеб.
Александра пекла очень вкусный хлеб. Носила колхозникам прямо в поле, вечером кормила их у себя дома. Как-то она примирилась с советской властью. А может, считала, что хлеб – право каждого, кто работает, во что бы он ни верил, к чему бы ни шел? Или вовсе
