Ручная кладь - Алёна Кирсанова
Сушеное мясо
Стол прабабушки Александры накрыт клеенчатой скатертью в клетку, ножки окрашены красно-коричневой половой краской. Он высокий: чтобы работать за ним с продавленного дивана, мне приходится подкладывать сразу две подушки.
С виду – стол как стол, самый обычный, но бабушка упоминала, что у него долгая история. Александра, дедушкина мать, годами кормила за ним гостей: и родню, и соседей, и местных знаменитостей, и простых путешественников. После ее смерти стол остался у дедушки с бабушкой. Сколько себя помню, он стоял на закрытой веранде под такой же клеенкой. Летом бабушка раскладывала на нем газеты и сушила календулу, горох, укроп, листья смородины и черемуху, которую позже перемалывала в терпкую муку и добавляла в бисквиты. С тех пор стол пах для меня сухими травами, ягодами и цветами. Рядом с ним как будто становилось темнее и прохладнее: окна нашей веранды с одной стороны заросли бешеным огурцом, а с другой прятались в тени старой черемухи, и солнцу толком не удавалось ни осветить ее, ни прогреть. Когда на столе ничего не сушилось, он быстро обрастал всяким барахлом: мои игрушки и книги валялись рядом с дедушкиной фляжкой и мамиными темными очками, сверху кто-то бросал куртку или кепку, а с краю кое-как умещался тазик с помидорами для салата.
Ровно десять лет назад бабушка продала дом и уехала в Новосибирск, а стол прабабки Александры забрала Анастасия Георгиевна. Теперь он стоит на летней кухне, пустой, освещаемый солнцем из широкого окна. Я ухожу сюда на рабочие созвоны, пишу заметки для повести. Сегодня я хорошо подготовилась: слева от ноутбука лежит телефон, справа – мышка, стакан воды из скважины, блюдце с ломтем еще теплого хлеба и сушеным мясом. Могу сидеть так хоть до самого вечера.
Мясо мама купила у соседей, сразу побольше, чтобы часть я могла увезти с собой в Грузию. У него вкус из детства – соленый, чуть островатый. На вид оно совсем не похоже на красивое вяленое мясо из магазинов и пивных баров: это не полупрозрачные слайсы с обсыпкой из специй по краям и не тонкая соломка на модном блюде из черного сланца – у сарыг-сепского мяса темно-коричневый цвет и сухая волокнистая текстура, его нельзя откусить, можно только посасывать, пока не размякнет, и по-звериному рвать зубами. Странно, что маленькой я ела его с удовольствием. Я вообще не особо любила мясо, даже из пельменей выковыривала серые мясные шарики, чтобы съесть одно тесто, но от сушеных кусочков из рук дедушки никогда не отказывалась.
Недавно бабушка рассказала мне, как его готовили. По шагам: от забоя свиньи или коровы до сушки вымоченных в соленой воде лоскутов. Заготовка мяса – кровавая история, но почему-то, слушая бабушку, я не испытывала ни ужаса, ни брезгливости, ее рассказ звучал естественно и красиво. Лед кололи в феврале и укрывали соломой, чтобы хранить продукты, когда потеплеет. Кедровые орехи собирали весной. В ноябре забивали бычков.
Сушеное мясо получается сытным и хранится очень долго. А значит, если есть его совсем понемногу, еще год или даже два я смогу время от времени превращаться в ту маленькую Алёнку, которая сидела с дедушкой на крыльце, молчала и наблюдала, как в закатном свете дым от его сигареты поднимается к крыше.
Я отрываю кусок мяса, закусываю хлебной корочкой – тоже правильной, тоже из детства, – и отгибаю скатерть. Столешница под ней, как и ножки, покрыта половой краской, вся в неровностях и подтеках. Закрываю глаза и снова вспоминаю нашу веранду. Ключи от сарая и дедушкины сигареты на подоконнике. Его прокуренная штормовка. Грязные галоши на вязаном коврике у двери. Я пытаюсь протолкнуться дальше, назад во времени, к Александре, но не могу – нет ключа. Слишком мало о ней знаю и совсем ее не чувствую. От стола никакого толку – он весь про бабушку, дедушку и наш старый дом. Но что-то должно быть, хоть какая-то связь.
Вот, например, хлеб. Мне говорили, что Александра пекла вкусный хлеб, и у меня как раз остался последний кусочек. Я его нюхаю, глажу твердую гладкую корочку и слегка влажную мякоть, всю в дырках. Как выглядел хлеб Александры? Чем он пах? Доедаю кусок, слышу его хруст на зубах, чувствую вкус. Хлеб Александры, конечно, был другим, но его я никогда не попробую, так пусть будет этот. Как если бы это она только что достала хлеб из печи и поставила на стол.
За этим столом я была бы гостьей, из тех, что остановятся на одну-две ночи и поедут дальше. Александра накормила бы меня и расспросила о моих странствиях, а я бы вежливо отвечала, но о ней самой так ничего бы толком и не узнала – я никогда не умела вызывать на откровенность случайных знакомых. Но я бы точно увезла с собой вкусы и запахи, знала бы, тепло ли в ее доме, светло ли, тихо ли там по ночам. Мне бы хватило. Сейчас я могу раздобыть только истории, а ощущения – додумать или вытащить из настоящего и наклеить поверх. Собрать мою личную Александру из обрывков, как коллаж. У нее будет чужое тело, позаимствованное из музейной фотографии, а вот лицо – настоящее, из семейного альбома. На голове – платок, который я вырежу из куска ситца, забытого в сундуке. В руках она будет держать буханку хлеба, сделанного из куска настоящей корочки, а где-то с краю ее портрета я привяжу листья смородины, цветок календулы и веточку сушеной черемухи – для аромата.
Когда на крыльцо выходит Анастасия Георгиевна, я закрываю ноутбук и выскакиваю из летней кухни. Для начала мне нужны хотя бы слова. Анастасия Георгиевна садится на стул у двери, ставит к стене две трости, без которых уже не ходит, и рассказывает о матери. О ее родителях-староверах и первом муже, охотнике Сергее. О ее гостеприимном доме и о единственном в ее жизни путешествии.
* * *
В истории Александры и Сергея много крови. Мне неловко использовать такой очевидный образ, но он возвращается раз за разом – через слова Анастасии Георгиевны, мои заметки, цвета и звуки.
Сергей был охотником из высокогорной Тоджи (хруст снега под осторожными шагами, хлопают крылья, с опозданием бьет по ушам выстрел, но все уже случилось – течет сквозь
