Ручная кладь - Алёна Кирсанова
Тесто – в печь. Греть, печь, жить, забыть, сжечь.
Было четыре, одной уже нет. Третий умрет на войне через… пять? десять?
Какой сейчас год? Сколько ей?
Их еще будет три – детей, не лет.
С другими глазами, с изменчивым именем, с казацкой солнечной кровью.
Девочка, девочка, мальчик – балованный, поздний.
Тайком будет лазать в погреб, воровать угощения для гостей:
сладости, пироги, калачи, вызревшие в русской печи.
Александре было сорок восемь, когда она родила моего дедушку. Родила, спеленала, положила на печку и пошла по делам: работа не волк. Пятилетняя Настя ее отругала, но мать только отмахнулась. Последнего сына она, конечно, любила. Его все любили – красивого, синеглазого, такого маленького среди взрослых. Дружил он с племянниками, они были немного старше. Лазал через окошко в погреб. Александра искренне не понимала, куда пропадает еда, – наверное, закрутилась, не заметила, как съели, надо готовить еще. Все-таки она старела, память уже не та.
На печи – мать.
Ослепла от времени, растеряла тело, ум, аппетит, разучилась спать.
Линялые волосы, жухлая кожа, в глазах – кисель.
Сама она еще не такая: плотная, как чугун, широкая, плодородная, почти не седая.
Какой сейчас год? Сколько осталось?
Сколько осталось сжечь дров, испечь пирогов, накормить, проводить, схоронить?
Сколько лет, урожаев, дней?
Александра дожила до семидесяти двух. Ее могила – в десяти минутах от дома дочери, на старом кладбище, где оглушительно стрекочут кузнечики и желтая жесткая трава изо всех сил пытается выжить под солнцем. На памятнике черно-белое фото круглолицей бабушки в платке. Родственники твердят в один голос, что Александра выглядела сурово, что у нее были черные волосы и грубые, почти мужские черты. Но платок и старый фотоаппарат сгладили лицо, смерть спустила ее энергию в землю, и от сильной яркой Александры остался только взгляд. Она смотрит чуть искоса, губы изогнулись, готовые что-то сказать. Нет, не осуждает, но и поблажки не даст.
Я разглядываю ее фотографию и шепотом каюсь: я ни разу в жизни не пекла хлеб и вообще редко готовлю. Устаю от гостей и прячусь в отдельной комнате. Бросила свой дом. И у вас, бабушка, помощницей я бы не стала. Только гостьей.
Камень из Енисея
Могилы старообрядцев точно такие, как их описывала бабушка: деревянные кресты на заросших травой холмиках, без фотографий, дат и имен. У дяди Феди, моего двоюродного дедушки, крест покосился и почти упал. Мама просит водителя, с которым мы приехали на кладбище, помочь нам вытащить крест из земли и положить плашмя, как у бабы Кати.
Разобравшись с крестом, мы с мамой вырываем самую высокую сухую траву, мама обходит обе могилы по кругу и молится, а я сохраняю геолокации. Но погрешность GPS слишком большая, чтобы опознать безымянную могилу, и мне нужен дополнительный ориентир: фотографии редких памятников с портретами и именами, деревьев, тропинок. Возможно, когда-то эти опознавательные знаки мне пригодятся.
Мама продолжает молиться, а я неторопливо обхожу маленькое кладбище. Мы здесь одни, на километры вокруг не видно ни домов, ни других машин, ни коров, никаких живых существ, кроме бабочек и кузнечиков – они плотно заполняют стрекотом тишину и выскакивают из-под ног, пока я бреду по желтоватой некошеной траве. Больше ничто не движется: не течет вода, не качаются ветки одинокой сосны, на выцветшем небе нет облаков, которые могли бы плыть, на ходу меняя форму. Здесь только мы, мертвецы, горы и палящее солнце над головой. Давно мне не было так спокойно.
Окружающий пейзаж чем-то напоминает пустыню, где я никогда не была. «Уйти в пустыню» – так называли свое отшельничество глубоко верующие старообрядцы, которые перебирались жить в уединенные заимки в верховье Енисея. В пустыню ушел не только мой прадед Василий, но и, намного раньше, его отец Клементий с двумя дочерьми. Оставили всё, что имели, в мирской жизни, чтобы до самой смерти замаливать грехи и идти к Богу. Жена Клементия с тех пор одна воспитывала сыновей и вела хозяйство, а на Клементия очень злилась: говорила, что пьяница он был и бабник, да и от мира ушел не из великой набожности, а чтобы скрыться от ревнивого мужа очередной любовницы. Ни дочерей, ни мужа она никогда больше не увидит – уже тогда они все равно что умерли.
* * *
Для Степаниды и Февронии, дочерей Клементия, время остановилось, едва успев начаться. Степаниде было семнадцать, Февронии и вовсе двенадцать, когда отец накрыл их в монашки[21].
Степанида хотела выйти замуж за любимого мужчину, но старшие не позволили. Влюбленные поклялись, что уйдут в пустыню, но другим себя не отдадут, и оба сдержали клятву.
Феврония еще девочкой тяжело заболела, родители думали, что не выживет. Тогда-то ее и накрыли, чтобы умерла, служа Богу, и попала в рай. Спросили ее согласия: дочь была не против. Но она не умерла.
Так появились матушка Севастиана и матушка Феофания. Их отец, в служении отец Кастор, попрощался с женой и сыновьями-подростками, собрал самое необходимое и вместе с дочерьми пошел вверх по течению, в горы, все дальше и дальше.
Через несколько лет начнется Великая Отечественная, русских мужчин мобилизуют, Василия, старшего сына, призовут в трудармию. Служить он будет где-то под Кемеровом, а после ему шестнадцать дней придется идти пешком, чтобы вернуться домой. Еще больше староверов уйдет в тайгу: одни, как отец Кастор, чтобы не поддаться мирским соблазнам, другие – чтобы избежать тюрьмы, не попасть в руки антихристовой власти. Кто-то уйдет еще дальше, сразу в смерть – запрется вместе с семьей в горящем доме, замерзнет в зимнем лесу, предрекая скорый конец света. Тува станет частью Советского Союза, в республику хлынет волна новых переселенцев из других советских регионов, а тувинцам придется приспособиться под чужаков, выучить их язык, бросить юрты и перебраться в такие же, как у тех, деревянные дома с дворами и огородами. В этих домах зажгутся первые лампочки, откроется первая тувинская школа. А отец Кастор и его дочери продолжат молиться, освещая святые тексты дымящими жировушками, будут всё так же работать в огороде, печь хлеб и набирать для
