Ручная кладь - Алёна Кирсанова
Год назад мы повторили тот же трюк, переезжая из Батуми в Тбилиси, но на этот раз набили машину еще плотнее, так что даже некуда было засунуть рюкзаки и пакет с дорожной едой, пришлось ставить их в ноги и на колени. Собирались тоже второпях, нервничали, ничего не успевали, но переезд в другой город не казался таким уж значимым событием. Часть вещей и так хранилась в икеевских коробках, под кроватью лежала оригинальная упаковка из-под техники, набитая пупырчатой пленкой и пакетами, которые остались с прошлого раза. Мы уже знали, в каком порядке складывать вещи в машину, отработали манипуляции с лифтом и дверями, чтобы максимально быстро перетащить всё из квартиры во двор, и даже предусмотрительно собрали два чемодана, три коробки и шопер с вещами, которые понадобятся на временной квартире в первую неделю. О следующем переезде этой весной, уже внутри Тбилиси, и говорить нечего: привычное дело, как разборка и установка юрты для настоящего кочевника.
Накрапывает дождь, и водитель «газели» торопится спрятать куски войлока в кузов. Стены уже разобраны и погружены, как и потолок. На месте юрты остались только расписная дверь и резной комод – мужчины как раз хватают его с двух сторон и тащат к грузовику. Я натягиваю капюшон, протираю очки от капель.
Хотела бы я жить в юрте? Сомневаюсь. Мне нравятся просторные комнаты и большие окна, рабочий стол с монитором, ортопедическая подушка, горячий душ и электрическая кофемолка. Но здесь, в местечке Тос-Булак, под грозными висящими в небе коршунами, мне кажется, что я могла бы этому научиться и даже полюбить такую жизнь. Могла бы собирать и разбирать юрту, укладывать ее в повозку или кузов грузовика, хранить самое ценное в удобных для транспортировки сундуках, заваривать соленый чай и принимать гостей в круглом сумраке под куполом – так, словно неважно, какая страна и какой год за складными стенами юрты и есть ли за ними хоть что-нибудь.
* * *
Не могу перестать думать о юртах. Мы едем в такси обратно в Кызыл, по крыше стучит дождь, мама сидит впереди и болтает с таксистом-китайцем. Я слышу обрывки его истории: переехал из Китая в Туву в девяностые, когда на родине было сложно заработать, женился на тувинке, открыл свой бизнес, в кризис прогорел. Сама я тем временем читаю с телефона статью о юрте в тувинской культуре. Статья научно-популярная, но поэтичного в ней больше, чем во многих художественных текстах.
Долгие века тувинцы определяли время суток и давали ему название по положению солнечных лучей внутри юрты[17].
Хүн хараачага турда – лучи восходящего солнца освещают дымовой круг наверху юрты. Время доить скот.
(Мы въехали в последнюю питерскую квартиру в середине июня, почти в белые ночи. На окнах не было штор, и первые лучи солнца падали на стену уже в четыре утра. К половине седьмого они добирались до моей головы, щекотали веки и жарили лоб, так что приходилось кидать подушку в ноги и досыпать на другом конце матраса.)
Хүн үлгүүрге турда – солнце справа от входа, светит на деревянные полки с посудой и продуктами. Пастухи возвращаются домой.
(Часа за два до заката солнце отражалось от стеклянных стен бизнес-центра напротив нашего дома. Стекла были слегка затемненными, и отраженный свет тоже получался мягким, пропущенным через фильтр. Его разрезала на три части тень от оконной рамы, а иногда на фоне солнечных прямоугольников вырисовывалась еще и длинная тень Теслы, нашего кота. Он пристально смотрел мне в глаза и мяукал – пора было его кормить.)
Хүн ашкан – закат, солнечные лучи покидают юрту. Кочевники ужинают и ложатся спать.
(В середине лета небо начинало светлеть уже в третьем часу. Белые стены нашей спальни, ночью залитые синевой с теплыми отсветами фонарей, понемногу выцветали, и на них проявлялся узор из полупрозрачных акварельных пятен. Нужно было скорее лечь спать, пока не встало солнце и не запели первые птицы, иначе я не смогла бы уснуть до первых трамваев, а после них и подавно.)
Юрту всегда располагали одинаково – дверью на восток, по тюркской традиции, и только некоторые сообщества южных тувинцев ставили ее, как монголы, выходом на юг. Поэтому, где бы ни остановились кочевники, солнечные лучи двигались внутри юрты одинаково. Влияло на них только перемещение самого солнца – в разные времена года точки отсчета времени тоже были разными. Главными всегда оставались солнце, ветер, погода, преграждающие путь горы и просторные степи, а расстояние и даже время – западное, несущееся прямо вперед, – почти не имели значения.
Тувинцы жили в юртах несколько столетий, до середины двадцатого века, и за это время их конструкция практически не изменилась. Кочевая жизнь охватывала пространство концентрическими кругами: сначала очаг в центре юрты и само жилище, дальше хозяйственные шалаши и загоны для скота, за ними ближайший ручей или река, из которой брали воду, и подлесок, где собирали дрова для костра, а еще дальше – степи, горы и долины, где пасли скот, и бесконечные просторы, куда можно было отправиться дальше и где уже новые круги разойдутся от очага[18].
Я разглядываю фотографии юрт в телефоне – низких, округлых, рифмующихся с холмистым пейзажем, – и чувствую острую зависть. Как же все может быть просто! Вот он, дом, отвязанный от земли, всегда при себе. Вот повозка и конь, они тоже часть дома. А вот солнце, оно миллиарды лет движется по кругу и раз за разом проходит все тот же путь по стенам юрты. И так будет всегда.
* * *
Вечером мы с мамой и ее подругой Татьяной пьем испанское розе́ в ресторане европейской кухни. Я немного жалею, что не успела зайти в другой ресторан, известный тувинскими национальными блюдами, но в то же время чувствую облегчение: кухня кочевников-скотоводов с наваристыми мясными бульонами, потрохами, жирным мясом и кровяной колбасой совсем не сочетается с моим гастритом. Татьяна обещает собрать мне завтра утром набор из местных сладостей и продолжает рассказывать о жизни современных
