Ручная кладь - Алёна Кирсанова
В краеведческом музее родного Новосибирска я бывала раз пять, в детстве. Три из них – с художественным курсом от картинной галереи. Мы рисовали с натуры скелет мамонта специальными мелками с красивыми названиями: сангина, соус, уголь. У них были неяркие природные цвета, напоминающие о земле, глине, археологических раскопках и древних костях: черный, белый, кирпично-красный, серый и бледно-оливковый. Мне нравилось, как красиво мелки выглядят в коробочках рядом друг с другом: разной длины, по-разному сточенные, пачкающие окружающий картон каждый своим цветом. У них была разная текстура: соус плотнее и жирнее, сангина более рассыпчатая, уголь совсем легкий и ломкий. На занятиях по рисованию у меня никогда не получалось точно считывать пропорции, передавать игру света и теней, зато мне ужасно нравилось трогать мелки, водить ими по шероховатой бумаге, а после растушевывать линии пальцами, нюхать оставшуюся на коже цветную пыль и стирать ее тряпкой.
Скелет мамонта из музея мне быстро наскучил, а пятнышко засохшей крови на чучеле белого зайца и вовсе долго снилось в кошмарах, так что с тех пор в краеведческие музеи я не ходила. До сегодняшнего дня.
В очередном зале с экспонатами советского времени на возвышении установили реконструкцию небольшой комнатки: со смутно знакомым шкафом из желтоватого дерева, плетеным ковриком, крашеным полом и круглым столом с наброшенной поверх скатерти ажурной шалью. Я останавливаюсь напротив стола и борюсь с желанием потрогать ее, сплести косичку из струящейся бахромы, стянуть со стола и набросить на плечи. У меня была точно такая же – китайская шаль бабы Кати, которую в середине прошлого века ей подарила сестра. От бабы Кати она перешла к бабушке, а от нее к маме, мама увезла шаль в Новосибирск, где ее и нашла я. Я вспоминаю фотографии, на которых танцую вальс в темно-синем платье с кринолином, а прабабушкина шаль свисает с локтей почти до пола. И фотографии с выпускного в универе – на них через шаль просвечивает бледно-розовое платье в стиле 1920-х и фиолетовый пояс, расшитый стеклярусом. Та же шаль – на фото с вечеринки в новогоднюю ночь с 2010-го на 2011-й, это был мой последний Новый год в Новосибирске.
Скорее всего, в Новосибирске она и осталась, лежит где-то в мамином шкафу, слегка надорванная с краю, со странным рыжеватым пятном от крови или ржавчины, которое не получается отстирать руками. Все такая же мягкая и струящаяся, с длинными краями-крыльями, под которыми чувствуешь себя белой птицей из дальних времен и земель. Так почему бы ей не продолжить путь – западнее и еще чуть дальше в будущее? Когда-то из Китая она перебралась в советскую Туву, из Тувы – в уже российский Новосибирск, а оттуда остается всего один перелет до Тбилиси. Наверное, так будет правильно.
Я проверяю, не наблюдает ли за мной смотрительница музея, и осторожно глажу шаль. Пропускаю сквозь пальцы бахрому, чуть оттягиваю ажурный пружинящий край, прикасаюсь к плотному плетению ближе к центру. Решено: увезу шаль бабы Кати в Тбилиси, а уже там найду к ней платье и встречу в нем 2025 год.
Тувинский Чокопай
Над местечком Тос-Булак воздушными змеями висят коршуны. Их сдувает ветром, и тогда им приходится делать несколько мощных взмахов крыльями, чтобы удержаться на месте и дальше высматривать добычу. По поверью тувинцев, коршун, низко летящий над юртой, – к скорой смерти. Их здесь больше десятка – и коршунов, и юрт, – а людей не меньше нескольких сотен. Возможно, кто-то из них и правда вскоре умрет.
Празднование Наадыма – дня животноводов – тоже как будто зависло: утром прошли состязания по стрельбе из лука и национальной борьбе хуреш, на следующий день будут скачки, вечером – концерт с традиционным горловым пением. Но пока на сцене никого нет, играет записанная музыка, а из развлечений остаются только ярмарка с едой и сувенирами и выставка юрт.
Одну из юрт, в стороне от основной выставки, уже разбирают. Два парня отработанными движениями снимают войлочный утеплитель: отвязывают веревки, складывают толстое полотно пополам, еще раз и еще и кладут в центр юрты в аккуратную стопку. Одну за другой убирают длинные жерди, формирующие купол. Я делаю несколько фотографий и продолжаю наблюдать. Здорово было бы увидеть весь процесс до конца, но разбирать купол явно будут еще долго, так что мы с мамой возвращаемся на ярмарку – перекусить мантами из яка и купить веточки артыша[15], которым окуривают комнату, чтобы лучше спалось.
Семья, у которой мы покупаем манты, приехала на праздник из кожууна[16] Монгун-Тайга, расположенного среди гор, на границе Монголии и Республики Алтай. Пока мама разговаривает с хозяйкой, я нахожу Монгун-Тайгу на карте и открываю статью в «Википедии». Под заголовком и определением авторы разместили флаг кожууна: желтый як на зеленом фоне и очертания горной вершины, покрытой ледником. Я вспоминаю чучело в Национальном музее – приземистое, мощное, лохматое, – и теперь мне немного стыдно есть манты из яка. Но по-прежнему вкусно.
Когда мы возвращаемся к полуразобранной юрте, самого купола уже нет, зато рядом со стопкой войлока лежат связанные жерди и круглое окошко из его центра. Тем временем мужчины отвязывают дверь, снимают веревку, опоясывающую основание юрты, и начинают разбирать решетчатую стену – она состоит из нескольких складных секций, тоже связанных между собой. Пока мы обедали, к юрте подъехала небольшая «газель» – точно такая же, как те, что помогали мне со всеми переездами. Водитель докуривает сигарету и не торопясь начинает грузить части юрты в кузов. Кажется, она займет едва ли половину, еще поместятся и мебель, и утварь, и даже козленок или пастушья собака. Вся кочевая жизнь. Весь дом.
Почти два года назад мы с друзьями запихивали мой дом в легковую машину, в старенький «форд эксплорер», большой, но не настолько, чтобы уместить все, что мы с Тёмой нажили с тех пор, как начали пускать корни. В него влезли коробки, чемоданы, компьютер, еще коробки, пакеты, кошачий лоток, переноска с самим котом, шопер с едой в дорогу и самокат, привязанный изнутри к крыше, чтобы не снес голову водителю при резкой остановке. Самокат был чистым капризом, в Грузии я не проехалась на нем ни разу, но почему-то казалось жизненно важным взять его с собой.
