Кот Блед - Марина Львовна Степнова
Тут Вася охреневает еще сильнее, потому что у Вадика принцип: домашние дела – бабские дела, с него и бизнеса довольно. Аллка, его супружница (Вадик так и говорит – “супружница”), сама меняет прокладки у кранов и вполне способна починить унитазный бачок. Но бесится, конечно, неистово. Она, в общем, неплохая, но уж очень нервная. У Аллки с Вадиком двое детей, близняшки – мальчик и девочка, Вася так их и называет – мальчик и девочка, живьем она их никогда не видела, только Вадик иногда показывает на телефоне. Симпатичные. Но затюканные очень и бледные как гниды. А еще все в корках. Аллергики. Вадик говорит, атопический дерматит. Ничего не жрут, потому что нельзя, и на улицу не выходят – там пыль, пыльца, кошки, вот это вот все. Аллка на этой почве совсем поехала кукухой на гигиене, гостей не принимает, и мальчик с девочкой целыми днями сидят дома, в специальной стерильной комнате, и чешутся как шелудивые. Вася никогда не помнит, сколько близняшкам лет, – вроде пять. С детьми Вадик Аллке тоже не помогает. А тут – целая бабка на попечении. Причем добровольно!
И тут, блин, неделю назад бабка перестала вставать, то есть совсем. А заодно и разговаривать. Вадик переполошился, даже оплатил онлайн-консультацию московского геронтолога, который посмотрел на бабку через зум и сказал готовиться к похоронам. А когда? Да на днях. Меж тем восьмой день пошел, а она не помирает, но и бросить ее в таком состоянии нельзя, ты пойми! Я туда сто раз в день мотаться не могу. Рили на тебя вся надежда. Я уж покупателя нашел. Москвич, ясен пень. Готов десять лямов за участок выложить. Прикинь? Ипотеку закрою. Выдохну хоть наконец. На море своих отправлю. Может, шебарша с них эта сойдет. Супружница говорит, многим только море и помогает.
Вадик спохватывается – если согласишься, тебе с продажи лям. Клянусь. Хочешь, расписку напишу заранее? Можем хоть у нотариуса заверить.
Вася молчит, миллион не помещается у нее в голове, нули, похожие на шестеренки, ходят туго, со скрипом. Она не понимает свою роль в этой драме, точнее, не хочет понимать. Не верит, что Вадик верит, будто она сможет.
Тогда Вадик вдруг ссутуливается, опускает голову и говорит так тихо, что Вася не сразу разбирает, – аркатаремена.
Что?
Ларка беременна, говорю. На четвертом месяце. Влип, бля.
Вадик отворачивается, быстро трет кулаком глаза, бормочет что-то про пылищу, окно хоть закрой, если пропылесосить лень, и Вася понимает, что он плачет.
Ларка тоже бариста, только в другой Вадиковой будке, второй. В третьей будке баристы все время меняются, уходят – пропащее место, сволочи какие-то сглазили, говорит Вадик и то и дело продает там кофе сам. А вот Ларка сразу прижилась – Вадик на нее не нахвалится, вечно ставит Ларку Васе в пример. И выручка у нее больше, и вообще. В основном больше у Ларки сиськи, она красивая, высокая, выше Вадика. Глаза у Ларки синие, ресницы и брови черные, а волосы – цвета вареной сгущенки. Так что влип – это очень правильное слово.
Еще Ларке девятнадцать лет и она беженка, но по ней и не скажешь. Смеется, шутит, как будто не случилось ничего или не с ней случилось. Еще Ларка добрая. Когда Вася травится просроченными сэндвичами, не очень часто, но все же Ларка подменяет ее в свои выходные и чаевые не забирает себе, а делит пополам. У Васи выходных нет, корзина на “Озоне” сама себя не купит. Чаевых таких, как у Ларки, у нее тоже нет. Но это понятно. У Ларки ямочки на щеках, красный маник и такая фигура, что даже шмотки с оптушки кажутся тяжелым люксом. Ясен пень, что ей оставляют сдачу. Люди любят красивое. Вася сама любит, чего уж. Иногда перед сном, когда положено визуализировать мечту, Вася представляет себе, что у нее будут такие же, как у Ларки, ключицы – тонкие резкие косточки, за которыми – глубокая прохладная полутень, – и засыпает счастливая.
Раскабанеет теперь, жалуется Вадик, как будто читает Васины мысли. Опять памперсы. Пеленки. А если, не дай бог, снова аллергия? Ларка еще мамашу свою хочет сюда перетащить и брата младшего. Это всем документы делать, жилье снимать. Помоги, Васька. Пожалуйста. Я без тебя не вывезу.
Ладно, я согласна, говорит Вася и сама не верит, что она такая дура. Но я не умею.
Да что там уметь? Прогугли, делов-то. Наверняка пара пустяков. Только список кинь, чего купить.
В смысле – чего купить?
Ну, я не знаю. Чтобы тебе сподручней было. Завтра и поедем, да? Чего тянуть-то? Я с утра за тобой заскочу – и сразу на место.
Вадик рад. Он хихикает, потирает рыжие шерстяные руки и даже целует Васю на прощание в щеку, чего не делал вообще никогда, в принципе. У них в семье телячьи нежности не в почете. Мама говорила, что все эти сюси-пуси ничего не стоят, людей по делам судят, а не по поцелуйчикам, а отец ничего не говорил. Как всегда. Вася верит в дела, но почему-то чувствует тепло Вадика и запах его одеколона – сушеная вишня, шишки, перетертый в горячих ладонях табак – почти до самого утра. Спать она боится. Гуглить тоже. В шестом часу она наконец решается и быстро кидает Вадику короткий список. Всего четыре пункта. Потом Васю рвет – по числу пунктов, в последний раз – белой, какой-то бешеной пеной.
Когда в девять утра машина Вадика весело сигналит под окном, Вася полностью готова.
Она выходит во двор, и солнце бросается на нее, раскинув руки, горячее, как Вадик, такое же рыжее. Родное. У подъездной урны, не вместившей чей-то праздник, валяются бутылки и бычки, под запушенным тополем ржавеет неизвестно чья белая копейка, верещат на площадке дети, мамаши их тупят в телефоны, трещат семками, кириешками, изредка вскрикивая: А ну, куда полез?! Я кому сказала! Вадик стоит у своей потрепанной
