Кот Блед - Марина Львовна Степнова
А сумка твоя где?
Сумка? А зачем мне сумка?
Бля, ну я не знаю. Щетку зубную положить. Шампунь. Трусы запасные. Или ты трусы идейно не меняешь?
Вася меняет. Трусы она тоже берет на оптушке, бесшовные, огромные, черные, похожие на наволочки. Но с утягивающим эффектом. Эффект на Васе не работает, может, и не только на Васе, она не знает, но как бы высоко она ни натягивала трусы, при первом же движении они скручиваются в трубочку и Васин живот выливается наружу. Через край. Под безразмерной футболкой этого не видно (на самом деле видно, просто Вася умеет верить, что нет), и Вася давно не пытается трусы поправить. Так и ходит в скрученных, и живот тихо-тихо возится в темноте, двигается, желейно вздрагивает – как живой.
Вася молчит. Вадик пожимает плечами, распахивает ей дверь – еще одна нежность, знак внимания, Вася знает, что будет питаться им так же долго, как вчерашним быстрым чмоком в щеку. В машине жарко, липко, прости, кондей полетел, я подумал – нафиг чинить? Вот продадим участок, я себе новую тачку возьму. Вадик перекрикивает магнитолу, которая орет – эй, хомяк, хомяк, у него все ништяк, эй, хомяк, хомяк, он сияет, как маяк, – и тоже сияет. Планирует будущие покупки, инвестиции даже, словно собирается получить десять миллионов не рублей, а евро.
А ты что с деньгами делать будешь?
Вася дергает плечом. Под мышками у нее расплываются черные мокрые медузы. Мутит. Очень. Ехать до Березок минут пятнадцать, но Васе кажется, что они не приедут никогда. Они сворачивают с трассы. Бетонка. Потом грунтовка. Вася чувствует это задницей. Глаза у нее закрыты. Блевать у Вадика в машине ей не хочется. Да и вообще – блевать. Тем более – нечем.
Вадик распахивает визгливые ворота, загоняет машину. И только тогда Вася наконец открывает глаза и вываливается с переднего сиденья. Домик щитовой, лет пятьсот назад выкрашенный зеленой краской, которую слабое подмосковное солнце выбелило до мятного оттенка. Мятный – цвет сезона. Этот сезон Вася пропускает снова. В очередной раз. Вася рухается на крыльцо и ощущает, как жопа съезжает по перекошенным доскам к столбику, как будто крыльцо усаживает ее поудобнее, приваливает к плечу. Пахнет маринованным луком и хвоей. Участок здоровенный, заросший. Вроде у забора – малина. Что-то красное. Да нет, показалось.
Вася снова закрывает глаза.
Вадик распахивает багажник, достает большой шумный пакет с ручками. Заглядывает в него.
Так, веревка, ножи кухонные, дихлофос. Подушку я из дома прихватил, ничего?
Плохо, еле выговаривает Вася. Язык у нее шершавый, огромный как черепаха. И так же медленно ворочается во рту.
Свою бы взяла, если плохо, обижается Вадик. Нахер ты такой странный список прислала вообще? Дихлофос-то тебе зачем? Тут тараканов нет, только комары. И ножи у бабки есть. Набор целый. Я сам точил.
А чем я, по-твоему, буду ее убивать? – спрашивает Вася, не открывая глаз, и боком, как кегля, падает в обморок.
Приходит Вася в себя от целого ведра воды и немедленно знакомится с колодцем, вот тут, слева от крыльца. Сразу за домом – поставленный на попа гробик туалета. Я, это, лампочки вдоль дорожки солнечные навтыкал. Чтоб с пути не сбиться. Вася кивает, отжимает гульку. Вода капает на плечи, на траву. Вася мокрая насквозь, как крыса во время кораблекрушения. Футболка, треники, все липнет. В кроссовках что-то чавкает, как невоспитанный кот. Васю бьет, колотит, словно подключенную к розетке. Х-холодно. Вадик нервно смеется. Ну ты, конечно, ебобо, Васька. Совсем, мать, охерела. Ты с бабки пылинки должна сдувать. Если что с ней плохое случится, дарственную аннулируют в один момент. Закон такой. А то бы ни одной бабки давно не осталось, всех бы родня передушила. Все, пошли, я вас познакомлю скоренько, покажу, где что в доме. И назад. Ларка одна на хозяйстве осталась, да и то скоро в декрет уйдет. Хоть разорвись.
Зарплата, быстро говорит Вася.
Что – зарплата?
Я хочу, чтоб ты платил мне зарплату. И за еду – дополнительно. Я же питаться должна. Тут просрочки нет.
Жрачку я раз в неделю привозить буду.
Вася выразительно смотрит на машину Вадика, и он сдается.
Сука, блин, жадная. Я тебе родной брат вообще-то!
Вася кивает, и они идут знакомиться и обживаться. Кухня. Твоя комната. Раскладушку я купил, вот в углу, а то диван совсем продавленный. А тут – баб Соня.
Баб Соня махонькая, седая, похожа на сухой корешок. Она лежит на детской узкой кроватке из “Икеа” и при виде Васи и Вадика вдруг улыбается – розовым беззубым треугольником.
Вот, баб Сонь, бодро говорит Вадик. Сеструха моя младшая. Васька. Присмотрит за тобой.
Мам! – четко говорит баб Соня и улыбается еще шире.
Здрасьте, отвечает Вася растерянно.
Баб Соня пытается приподнять руку, скребет одеяло.
Подойди, не бойся, подталкивает Васю Вадик, как будто они в зоопарке и Вася не хочет смотреть на львов.
Вася подходит, наклоняется. Баб Соня цепко, как обезьянка, обнимает ее за шею. Вася пытается вырваться, но баб Соня не пускает. Пахнет она тоже как корешок – деревом, песком, са́мой опушкой леса.
Мам, мам, мам, говорит баб Соня звонким, детским голосом. И вдруг целует Васю в щеку. Губы у нее нежные-нежные, замшевые. Жеребячьи. Вася моргает, еще моргает. И еще. Капли с нее падают на баб Соню, и баб Соня тоненько, на одной ноте, смеется.
Через три минуты Вадик уезжает. Дихлофос, ножи и веревку он на всякий случай увозит с собой. Подушка остается.
* * *
В распорядок Вася входит через неделю. Дни ровные, но разные, не то что в будке у Вадика, где время слипалось в один бесконечный серый колтун. Иногда Васе кажется, что она в летнем лагере, хотя в летнем лагере она не была.
Штор в доме нет, только ставни, про которые Вася ничего не понимает. Так что просыпается она часов в пять, когда птицы за окном начинают орать хором, как на отчетном концерте. Умыться, почистить зубы – все на улице, у колодца. На кухне вполне приличный рукомойник, но из-под него надо выносить ведро. Васе лень. Можно, конечно, экономить воду, экономить Вася умеет, но снаружи интереснее. Иногда на рассвете туман, розовый, как сахарная вата, иногда – небо бледное, как молочная пенка. Визжит колодезный ворот, гремит, поднимая ведро, цепь, вода ледяная
