Ручная кладь - Алёна Кирсанова
* * *
К середине следующего дня гости разъезжаются, и мама уходит в комнату вздремнуть, отдохнуть от жары. Я остаюсь на веранде, доедаю арбуз. С соседнего участка взлетают белые птицы – мама упоминала когда-то, что сосед разводит голубей. Они кружатся плотной воронкой, растягиваются по небу и летят в сторону солнца, так что смотреть на них без темных очков становится больно. Я включаю книжку, пытаюсь читать, но вместо текста перед глазами тень с зеленым солнечным пятном в центре. В этот момент часы постукивают по запястью напоминалкой, и я понимаю, что почитать уже не получится: пора достать ноутбук и примерить шрифты на макет папиного памятника, я обещала маме разобраться с этим сегодня.
Открываю Miro и создаю новую доску – она появляется в левом верхнем углу, рядом с рабочими проектами и заданиями с литературных курсов. Называю доску «Памятник», без превью, загружаю в центр макет с папиной фотографией, именем и годами жизни. На фотографии он смеется, показывает красивые вставные зубы – свои он потерял в тридцать лет, когда только учился водить машину и врезался в дерево. Вокруг глаз морщины, еще глубже от широкой улыбки, волосы торчат вверх, пестрят белизной: то ли седина, то ли блики, в черно-белом и не поймешь.
Я рада, что мама выбрала эту фотографию. Она же в рамке и с черной атласной ленточкой стояла над гробом во время прощания. Я тогда рыдала так, что засморкала полторы пачки бумажных платков. За полчаса до этого я смотрела на незнакомое жутковатое тело в гробу и размышляла, что сказать или изобразить на лице, чтобы меня не сочли слишком уж бесчувственной, воображала себя персонажем из книги, этаким Артуром Мерсо, который не плакал на похоронах матери. Но потом услышала напевы священника, господи-поми-и-илуй, подняла глаза на фотографию – и всё.
Сейчас я не плачу, мне приятно видеть папину улыбку. Я смотрю на экран, пока фотография не затирается от взгляда и не теряет смысл. Тогда я приступаю к работе.
Макет прислали одной картинкой, без разбивки по слоям, поэтому приходится делать заплатки. Вырезаю прямоугольник с текстом, а на его место ставлю кусок черного фона, копирую заготовку несколько раз и примеряю поверх нее разные шрифты, размеры и начертания. Часть вариантов удаляю сразу, остальные группирую и подписываю, чтобы показать маме, когда проснется. Пока что мое дело сделано, можно отложить ноут и нырнуть в озеро.
Я беру купальник и иду переодеваться в незатопленную баню. Это удобно: потом не придется заходить мокрой в дом и капать водой на пол. И это приятно. В бане прохладно и тихо, пахнет сухим деревом, березовыми листьями и чуть-чуть шампунем. Перед входом в парилку стоит небольшой стеллаж. Внизу дрова и два таза, сверху чистые полотенца и махровые халаты, посередине веники. Теперь я могу послушать, как пахнет береза, не ее имитация из парфюмерной лавки, а настоящий березовый веник. Наклоняюсь к нему, закрываю глаза и дышу, пытаюсь запомнить аромат, разобрать его на слова и увезти с собой хотя бы в таком виде. Листья пахнут свежо и нежно: чуть сладости, чуть кислинки, мягкий травяной дух. В нем чудятся влажность и теплый пар; кажется, что, если я потрогаю сейчас веник, на руке останутся капли. Я открываю глаза и провожу пальцами по листьям и веткам. Жесткие, хрупкие, абсолютно сухие. Рядом лежат дубовые веники, их листья блестящие и гибкие, обманчиво приятные на ощупь, но это пока: когда таким веником парят, они хлещут по спине горячо и жестко, а иногда еще и противно прилипают к коже, как горчичники из детства. Да и пахнут скучновато – терпко и вязко. Березовый веник – совсем другое дело.
Папе тоже больше нравились березовые, сам он покупал только их, а дубовые нам дарили друзья и соседи. Папа отлично умел парить: сначала нагонял веником жар, не касаясь кожи, и лишь затем начинал им хлестать. У него были свои приемы: медленно опускать веник всей поверхностью, чтобы он мягко прогревал спину, смачивать его прохладной водой и разбрызгивать свежие ароматные капли, поглаживать кожу краешками листьев. Мама сохранила его искусство, но не один в один, она парит немного иначе. Даже я что-то запомнила и иногда пыталась повторить, но у меня получалось так себе.
Я беру один из веников обеими руками, заношу над плечом и резко ударяю воздух. На пол падает несколько листиков. Повторяю это упражнение еще раз, замахиваюсь слева, прямо и возвращаю веник на полку. Баня по-прежнему холодная и пустая. Да и пришла я сюда не за этим.
Надев купальник, выхожу в уличную жару. Солнце висит низко, но прохладнее пока не становится. Минуты три шагаю по дачной улице в резиновых шлепанцах не по размеру, отмахиваюсь полотенцем от мошек и щурюсь на свет. Добираюсь наконец до озера, но не прыгаю в него сразу – разглядываю.
Озеро выглядит плоским, непроницаемым. Поверхность с легкой рябью, в ней вырезаны кругляши кувшинок, небо и сосны отражаются слегка затемненными, как в солнцезащитных очках. Но если посмотреть под правильным углом, сквозь отражения можно разглядеть стебли и водоросли. Они уходят в зеленую глубь и едва заметно покачиваются – фрукты в вазочке с подтаявшим желе.
Я прыгаю с разбега, тяжело падаю в коконе из крошечных пузырьков, почти у дна зависаю на полсекунды и снова поднимаюсь: быстро, медленнее, едва-едва. Хочется толкнуть себя вверх, выскочить на поверхность и поскорее вдохнуть, но я терплю – точно знаю, что вода сама меня поднимет, даже если я замру и ничего не буду делать. Полная безопасность, гарантированный успех. Так приятно. Голова уже над поверхностью, я покачиваюсь, ложусь на спину. Смотрю в густо-голубое небо, на полупрозрачную луну и облака, уже подкрашенные розовым.
По запястью снова постукивают часы – беспокоятся, что я оказалась в шумном месте. Громкость воды, говорят они, сто децибел, больше, чем в метро. Я закрываю глаза и слушаю. Слушаю тишину – по крайней мере,
