Ручная кладь - Алёна Кирсанова
Я смотрю на нашу свечу, горящую впустую: бабушка, мама, я – все мы сидим на месте, не работаем и не читаем, не так уж она нам нужна. Но ее огонек подсвечивает лицо мамы и фигуру бабушки: она наклонилась вперед, уперлась локтями в колени и с воодушевлением рассказывает о быте староверов-отшельников.
Василий сам пек хлеб и каждый раз оставлял маленький кусочек теста, чтобы на следующий день завести на нем новое.
Василий считался в заимке хозяином, хотя и жил в маленькой избушке на краю двора, – как-никак наследник, сын отца Кастора, построившего в этой глуши большой дом и разбившего хозяйство.
Василий сам вырыл себе могилу и с молитвой накрыл ветками, чтобы ждала своего часа.
Я пытаюсь представить себе дом на высоком берегу и маленькое кладбище во дворе. Внизу – мощное течение Енисея, шипение и гул, к которым привыкаешь и перестаешь замечать. Наверху – сказочно яркие горные звезды, к ним привыкнуть невозможно.
Бабушка продолжает рассказывать об отце, и меня завораживает история его отшельничества, но я совсем не чувствую связи с ним. Знаю, что во мне течет его кровь, помню, что бабушка следует родительской вере и научила меня основным молитвам и жестам, вижу наши с мамой похожие глаза – бабушка говорит, что из глаз Василия в них перепрыгнули лукавые чертики. И все равно его история звучит для меня красиво и чуждо, совсем по-книжному. Отшельник Василий Шутов, он грешил в молодости, а после отринул мирскую жизнь и до последнего мгновения оставался наедине с Богом.
Папин свитер
Мама трогает мою руку, затем кончик носа и спрашивает, не замерзла ли я. Через час после заката воздух и правда стал прохладным и влажным, а мошкара оживилась и перестала бояться дымных спиралей, которыми мы обставили всю веранду. Меня укусили, и на шее и руках снова расцвели красные аллергические узоры. Они продолжают появляться в случайных местах, чтобы через полчаса пропасть. Пора одеваться хотя бы из-за мошек.
Но я на автомате отвечаю маме, что мне не холодно, и остаюсь за столом. Не знаю зачем. Дядя Паша задает ожидаемый вопрос:
– Мужа-то куда дела? Он живой вообще? Мы его сколько, года два не видели?
– Паш, ну не может он приехать, – отвечает за меня мама. – Давай сменим тему.
– Это как так – не может? Билет купил и приехал, делов-то!
Вот теперь я все-таки встаю из-за стола и иду в дом. Мама вдогонку советует заглянуть в шкаф, взять что-нибудь из ее или папиных старых вещей, а гости за столом тут же забывают о моем муже и продолжают обсуждать геополитическую обстановку и тяжелую участь русскоговорящих жителей Донбасса. Последние полчаса я набивала рот салатами и старалась молчать, а если моим мнением интересовались напрямую, отвечала уклончиво. Мама попросила не влезать в споры о политике, и я держалась.
В комнате я нашариваю выключатель, и в люстре медленно разгорается лампочка. Здесь всегда не хватало света даже днем – кусты облепихи закрыли окно почти полностью. В детстве перед сном я обычно включала старую настольную лампу, всю в наклейках с котами и Бритни Спирс, и долго под ней читала.
Зажигаю лампу и сейчас, чтобы было уютнее, и открываю скрипучую дверь шкафа. Среди шерстяных носков, термоштанов и маминых футболок нахожу то, за чем пришла: старый папин свитер из тонкой шерсти, серый с белыми и ярко-красными ромбами на груди. Рукава до сих пор закатаны под меня, под воротником две маленькие дырки – от моли или просто от старости.
Папу в нем я видела, кажется, только на фотографиях. То ли свитер папе не нравился, то ли сел после стирок, но на дачу он переехал уже лет двадцать как, и его поочередно носили мы с мамой. Проталкиваю голову через горловину, смотрю на себя в зеркало и решаю обязательно увезти свитер с собой в Грузию. Он слишком старый, годится только для дачи, но очень удобный и приятный на ощупь. Кажется, папа никогда не был в Грузии, и у меня там нет ни одной его вещи. Пора это исправить.
Раньше я носила этот свитер такими же июльскими вечерами, когда мы с родителями и их друзьями отмечали папин день рождения под шашлыки, выпивку и гитару. К полуночи неизбежно заходил разговор о политике или религии, и папа с головой нырял в эти споры. Мама и ему каждый раз советовала не ввязываться, напоминала, что по итогу каждый все равно остается при своем мнении, а через несколько часов, уже под утро, приносила всем чай и теплые куртки. Самые ожесточенные споры разгорались у папы с дядей Пашей, его лучшим другом еще со времен института. Интересно, остались бы они друзьями до сих пор, если бы папа был жив? Спорили бы, как раньше, или молчали бы, чтобы не услышать ненароком что-то такое, после чего уже нельзя будет пить вместе коньяк и париться в бане? Я точно знаю: папу я бы в этом споре поддержала. Но теперь это неважно, и мне не так уж сложно промолчать.
Поверх папиного свитера накидываю мамину еще советскую штормовку – мягкую, настолько застиранную, что она уже совсем не отталкивает воду, – и сую ноги в галоши со сбитым утеплителем. Теперь я выгляжу как настоящая дачница из нулевых. Прохожу мимо стола на веранде – разговор о политике потихоньку угасает, некому его разжечь, все друг с другом или согласны, или молчат, – и направляюсь в противоположный конец огорода, вроде как в туалет. Хочу еще немного помолчать и посмотреть на звезды.
От дверей туалета дачный домик выглядит лучше всего. Горящая оранжевым веранда, теплые окна с легкими сетчатыми занавесками, треугольная крыша на фоне густо-синего неба с половинкой луны. Слышу смех, разговоры, звон рюмок и чайных ложечек, а сама стою в тени невысокой яблони, и меня для них нет. От большого гриля, на котором жарили шашлык и запекали рыбу, еще идет легкий дымок. Его прикатил со своего участка дядя Игорь, давний друг родителей. У папы тоже был гриль, но поменьше, и на большую компанию приходилось жарить мясо в несколько заходов. Скорее всего, он до сих пор хранится в сарае прямо у меня за спиной. Мне вдруг очень хочется погладить его глянцевую черную крышку, почувствовать
