Ручная кладь - Алёна Кирсанова

рассасывается, и еще за пятнадцать минут мы с мамой доезжаем до дома. С разговоров о смерти как-то неожиданно переходим к списку продуктов, которые нужно взять с собой на дачу. Солнце прячется за старыми пятиэтажками, загораются фонари, жара слегка отпускает.

Дома мама показывает бабушке макет папиного памятника и возмущается, что дизайнеры, похоже, не слишком старались: фотография после обработки под гравировку выглядит грубо и неестественно, шрифт некрасивый, да еще и про крестик в углу забыли. Бабушка включает свет, надевает очки и разглядывает картинку в телефоне. Соглашается: фотография и правда стала хуже, – но следом напоминает, что в принципе не одобряет все эти памятники.

– Доча, а знаешь, как у староверов хоронить принято? – спрашивает она меня.

Я качаю головой. Кажется, на могиле бабы Кати, моей прабабушки, был только крест, без фото, имени и дат, но я не уверена.

Так и есть: бабушка рассказывает, что старообрядцы ставят простой деревянный крест, а когда он начинает гнить и падает, его кладут сверху на могилу. Никаких гранитных плит и металлических оградок. Можно вырвать сорную траву, можно обложить могилу камнями. Но когда-нибудь она все равно зарастет, крест рассыплется в труху, время возьмет свое, и это будет правильно. Красиво, говорю я бабушке. Мне нравится.

Тогда бабушка напоминает, что меня тоже крестили, еще в младенчестве, и она молится за меня как за крещеную: Господи, помилуй рабу божию Елену. Некрещеных и даже крещеных, но не в старообрядчестве, она упоминает в молитве как созданий божиих, но ко мне это не относится. Чувствую себя самозванкой. Хочу спросить, раба ли я божия, если не молюсь, не ношу крестик и, возможно, даже не верю.

– Крестик-то, поди, не носишь? – тут же спрашивает бабушка.

Признаю́сь, что нет, и бабушка хвалит меня за честность. Врать – грех. Спрашивает, помню ли я молитвы и как правильно креститься. Я неловко пытаюсь сложить пальцы в старообрядческое двоеперстие и сама себе удивляюсь: да, помню.

Креститься по-староверски бабушка научила меня лет в десять или двенадцать. Два пальца, указательный и средний, нужно было сложить вместе и вытянуть, а остальные согнуть, причем средний тоже слегка пригибался, чтобы встать вровень с указательным – так Сын Божий снизошел к человеку, объясняла бабушка. Поначалу у меня выходило неправильно и криво, и она поправляла, показывая, как надо, на своей руке. А я в это время разглядывала ее желтоватые пальцы с крупными суставами-шариками и загадывала: хоть бы мои такими не стали.

Примерно в то же время я училась есть китайскими палочками. Так же складывала вместе средний и указательный, но уже с палочкой между ними, а мизинец и безымянный сгибала под второй. Разве что большой палец вытягивала вперед, и в итоге моя рука напоминала не староверское двоеперстие, а скорее обычную православную «щепоть». Спустя двадцать лет и сотни азиатских доставок это положение стало для моих пальцев вполне естественным, а вот креститься я так и не привыкла.

Мама заглядывает к нам с кухни, смотрит, как я гну пальцы и кручу запястьем. Она уходит в спальню и, судя по звукам, по очереди открывает какие-то ящики, шкатулки, убирает бумаги, шуршит пакетами. Вернувшись, она спрашивает: кстати, а где твой крестик? Я понятия не имею. Скорее всего, в Грузии, в какой-то коробке. Или на складе в Питере. Мама достает из кармана маленький зип-пакет и протягивает мне. Вот он где.

Сам крестик широкий, простой четырехконечной формы, но изображен на нем другой крест: тонкий, восьмиконечный, под ним череп внутри холмика, по бокам – острое копье и еще одно длинное орудие с круглым наконечником. На свободном месте – буквы. IC ХС, СНЪ БЖIЙ – видимо, Иисус Христос, Сын Божий. НИКА – Ника? Победа? Спрашиваю у бабушки, она подтверждает: речь идет о победе Иисуса над смертью. Крестик неожиданно легкий, смутно знакомый на ощупь. Раньше я его носила. Уже не помню когда, но точно давно и не слишком долго.

Меня крестили в три месяца, по-староверски: в деревне Сарыг-Сеп, дома у прабабушки и прадедушки. Там не было ни куполов, ни фресок, ни золота, ни ладана – обычная жилая изба с невысоким потолком и белеными стенами. Крестил Самсон, младший брат прадеда. Баба Катя и прадед Василий были рядом, а маму с бабушкой выгнали: их считали мирскими, даже бабушка жила недостаточно праведно, чтобы присутствовать при таинстве. Поэтому из нас троих сам обряд видела только я, но ни вспомнить, ни рассказать о нем я, конечно, не могу. По словам бабушки, меня должны были трижды окунуть в простую деревянную купель – с головой, зажав руками уши и нос. Видимо, так и сделали. Единственная поблажка, которую допустили для младенца, – подогрели воду: крестить положено в ледяной, но баба Катя меня пожалела. После обряда ребенка обычно передавали на руки крестным родителям, но у меня их не было, так что Самсон положил меня на деревянную лавку и впустил в комнату маму.

Я встаю, чтобы убрать крестик в рюкзак, и тут во всей квартире гаснет свет. Мама просит посветить телефоном, пока она ищет свечи в доверху забитых шкафах. В конце концов мы находим две штуки – они тонкие, чуть толще церковных, без подсвечников. Ставим их в стаканы, зажигаем спичками.

Бабушка рассказывает, что, когда она была маленькой, электричество в Сарыг-Сеп еще не провели, свечи стоили дорого, и приходилось освещать комнаты жировушками. Я спрашиваю, как они выглядели, и бабушка объясняет: в картофелине или брюкве вырезали ямочку, наливали туда жир, опускали фитиль и поджигали. Только после войны завезли лампы с керосином – они горели дольше, но сильно коптили, и бабушке каждый день приходилось чистить почерневший стеклянный плафон. Сначала протереть старыми газетами, чтобы убрать основную копоть, и только тогда мыть, наставляет меня она, пока я выстукиваю двумя пальцами заметку в телефоне.

– Я ведь всё застала, – говорит бабушка, – от жировушек до светодиодных ламп.

Она вспоминает, как снова встретила жировушки уже в девяностые, в заимке[5] у своего отца, а моего прадеда Василия. К старости он уехал в уединенное поселение на три дома в верховье Енисея – замаливать грехи перед смертью, спасать душу. Он и еще несколько стариков жили натуральным хозяйством, без электричества, вдали от мира. Чтобы добраться до заимки из Сарыг-Сепа, нужно было часа два трястись по горному бездорожью, а после перебираться через Енисей: зимой по льду, летом только на моторке. Раз в несколько месяцев бабушка с дедушкой привозили Василию продукты, которые он не мог вырастить на своей земле, кое-что