Ручная кладь - Алёна Кирсанова
Полгода назад мы с Тёмой обсуждали, не переехать ли в Сербию. Там мы могли бы получить ВНЖ и жить на сто процентов легально. Подать документы на новую шенгенскую визу, поменять машину, строить планы на несколько лет вперед. Для Тёмы это было важно – иметь план, даже если всё полетит к чертям и его придется изменить еще раз двадцать. А я поняла, что не хочу никаких планов на годы – месяцев на пять-шесть вполне хватит. Может быть, это травма: разрушенные планы напомнили мне смерть близкого, да и сама смерть в основном состояла из разрушенных планов. А может, я действительно научилась жить в неопределенности.
Мой календарь на три недели вперед размечен задачами, встречами и авиаперелетами, дальше – сплошные глитчи и помехи, то ли будет, то ли нет. Планов нет, только гипотезы, как назвал их наш бывший продюсер. «Давайте не будем записывать планы на следующий год, – предложил он в последний рабочий день перед новогодними каникулами. – Обидно будет, когда мы их снова не выполним, давайте лучше запишем гипотезы».
У меня есть гипотеза, что в сентябре, когда туристов станет поменьше, а море еще не остынет, мы поедем на недельку в Батуми.
У меня есть гипотеза, что к зиме я смогу дописать черновик своей повести.
У меня есть гипотеза, что рано или поздно я начну регулярно постить что-нибудь в свой телеграм-канал.
У меня есть гипотеза, что следующей зимой мы съездим в Гудаури покататься на горных лыжах. Ни ски-пассов, ни брони гостиницы, ни отложенных денег – пока только гипотеза, но мы обязательно ее проверим.
Я пытаюсь придумать больше гипотез, заглянуть за пределы следующей зимы, но ничего не выходит. Перед глазами приятная муть, голубовато-зеленая, с неоновым свечением глубоко внутри. Тогда я включаю электронную книгу и погружаюсь в готовую историю, у которой есть начало и есть конец, и наступит он, исходя из моей скорости чтения, через три часа двадцать четыре минуты.
Когда мы снижаемся, самолет трясет еще сильнее, чем на взлете. Меня укачивает, как в душной маршрутке на горном серпантине: больше тошно, чем страшно, но все-таки страшновато. На этот раз я не молюсь, просто мысленно спрашиваю Иисуса: ну как, друг, ты здесь? Не отвечает. Но я не чувствую, что мой вопрос улетел в пустоту. Он мог услышать и не ответить на этот раз, он же ничего мне не должен. Хотя может быть, его вообще не существует.
Крестик
Сегодня день рождения папы, и мы с мамой приехали к нему на могилу. Перед нами ровная глинистая земля и прямоугольник влажного бетона под толстой пленкой. Скоро здесь будут памятник с папиной фотографией и плита из черного гранита, а справа, на месте второй будущей могилы, – аккуратная гравийная отсыпка. Но пока работы в самом разгаре, деревянный крест с именем и искусственные венки уже выбросили, гранит еще не привезли, так что небольшой участок на кладбище больше напоминает стройку, чем могилу.
Мама достает из машины бутылку с водой, и я с трудом запихиваю в нее букет роз. Стебли застревают в узком горлышке, шипы царапают пальцы, но я наконец справляюсь и ставлю бутылку на землю рядом с бетоном. Мама поздравляет папу с днем рождения, рассказывает, что завтра мы с их общими друзьями поедем на дачу жарить мясо, пить вино и отмечать за него. Я молчу. Когда мы уже собираемся уходить, достаю из кармана телефон и отправляю себе в телеграм геолокацию. Теперь папина могила хранится в облаке.
Это первая, за всю поездку мне нужно будет собрать еще шесть: вторая бабушка и две ее сестры похоронены здесь, в Новосибирске, а дедушка, прабабушка и двоюродный дед – в Сарыг-Сепе, деревне, где родилась мама. Возможно, когда-нибудь у них останусь только я, и это мне нужно будет выпалывать сорняки и ставить цветы на их могилы, вспоминать их имена и лица, знать, где лежат их тела. Не представляю, где в этот момент буду жить я сама, но это не так уж важно. Мама говорит, существуют специальные сервисы по уходу за могилами. Может быть, к тому времени у них будут удобные приложения и я сделаю заказ в несколько кликов, а сама приеду позже, когда получится. Мертвые останутся на тех же местах, главное – сохранить локации.
По пути с кладбища мама просит меня передать дизайнеру правки к макету папиного памятника: ей не нравится шрифт, а еще где-то в углу должен быть крестик. Я открываю файл из вотсапа. Да, надо будет примерить другие шрифты и начертания, поправить верстку, проверить охранные зоны – без ноута тут не обойтись. Обещаю вернуться к задаче завтра днем и ставлю напоминалку в календарь.
Мы долго стоим в пробке, и мама удивляется, откуда на кладбище столько народу – намного больше, чем в обычный выходной. Родительский день был в мае, вспоминает она. Наверное, еще какой-то религиозный праздник. Мама решает спросить у бабушки, когда доедем, а дальше, без всяких предисловий, говорит, что, если сама она умрет не в России, я могу не везти ее тело в Новосибирск. Да, она хочет, чтобы ее похоронили здесь, рядом с папой, но понимает, как сложно и дорого перевозить тело из другого государства. В крайнем случае его даже можно кремировать, но прах обязательно захоронить, ни в коем случае не развеивать – без погребения душа не упокоится. Я отвечаю, что все поняла и запомнила.
Папа умер не дома, хоть и похоронен здесь. Последние несколько месяцев жизни он провел в Димитровграде, в Центре медицинской радиологии. Последние несколько дней – в палате реанимации, без сознания и без шансов на улучшение. В это время мы с мамой жили рядом с больницей в дешевой гостинице с оптимистичным названием «Радуга» и ждали. Иногда мне кажется, что часть меня так и осталась там: бродит по гулким коридорам, скрипит старой мебелью и смотрит в окно.
* * *
В гостинице «Радуга» время циклично. Проснулась затемно, в восемь утра. В живот впивается матрасная пружина, болит спина, немеют руки. Зарядка в сумерках, свет не включаю – пусть мама поспит. Лицо умываю, спускаюсь на завтрак. Три этажа, по пустым
