Ручная кладь - Алёна Кирсанова
Мы ковыляем с ящиком до подъезда, прижимаем его к стене, пока Рита достает ключи. Поднимаемся на лифте, заходим в квартиру, едва не роняем ящик на пол прямо под нос обалдевшему коту и сразу же снова уходим. Договариваемся встретиться вечером в баре, и Рита убегает на работу, а я остаюсь одна на Среднем проспекте.
С арендаторкой мы так и не встретились, и теперь нужно звонить риелтору, запрашивать образец доверенности и бежать с ним к нотариусу, чтобы в случае чего найти новых жильцов. Где-то между этими делами хорошо бы зарегистрироваться на рейс и собрать вещи. Но я не могу, я так устала. Тупо стою минут пять посреди улицы и в конце концов плюю на всё и быстрым шагом иду в «Севкабель» за пиццей с помидорами и страчателлой. Начинается дождь, на очки падают крупные капли, и мне приходится надеть непромокаемый плащ с капюшоном, слишком теплый для такой погоды. Иду все быстрее, потею, чувствую легкую боль в икрах и лодыжках, но не могу ни замедлиться, ни остановиться. Болит порезанный палец, болит невыспавшаяся голова, чешется красная от аллергии кожа. Хочется кричать, рычать, плакать, съесть самое вкусное малиновое мороженое, которое не продают в России, обнять Тёму, зарыться лицом в кота, залезть под одеяло и уснуть дома в Тбилиси. Хочу в свое привычное пространство, где вещи стоят на местах и можно даже не смотреть, просто протянуть руку; где все неудобства понятные и предсказуемые; где грязные носки валяются под стулом, а не на тумбе; где зарядки от гаджетов уже торчат из удлинителей; где комары послушно умирают от фумигатора, а полки не ранят мне пальцы.
Я добегаю до подъезда, достаю ключи из рюкзака и удивляюсь, какие они длинные и тяжелые. Как вообще я здесь оказалась? Да, моя квартира по дороге от Риты в «Севкабель», но я собиралась пройти мимо. И что, если арендаторка уже вернулась? Я звоню в домофон и сама не знаю, что сделаю, если она ответит. Представлюсь и зайду поговорить? Или сбегу? В домофоне тишина. Я снова открываю подъезд своим ключом, поднимаюсь по лестнице, открываю еще две двери, протягиваю руку кошке – на этот раз она ее нюхает.
Дверь туалета по-прежнему в наклейках, и я разглядываю их одну за другой, от центра. Самые крупные и привлекающие внимание – с призывом «Сиди и не рыпайся» из парикмахерской Hair fcker и вторая, со словами Cool shit, – ее подруга привезла нам с какого-то фестиваля. А еще медведь с нимбом над головой от новосибирского бренда Holy Siberia. Их наклейки поселились на двери самыми первыми: с медведями и странными существами в шапках-ушанках – видимо, сибиряками – и с нашими особыми сибирскими словечками, написанными латиницей: vekhotka, etovat’, viktoriya[4]. Рядом круглые стикеры с кошками и собаками из бургерной, наклейки из баров, кофеен и парикмахерских и даже из Музея дизайна в Генте – ее мне выдали вместо билета.
Кажется, это был мой единственный в жизни опыт коллекционирования – собирать наклейки для двери туалета, по большей части бесплатные, из тех мест, которые я любила. Каждый раз, приходя в новое кафе, я проверяла, предлагают ли они стикеры, и, если да, достойны ли они моего туалета. До сих пор так делаю по привычке. Я на всякий случай шарю в рюкзаке – вдруг там и сейчас что-то завалялось – и действительно нахожу в самом маленьком отделе чуть помятый стикер с нарисованным серым котом. Его зовут Йося, он растопырил лапы и вот-вот поймает добычу. Я клею Йосю с краю, рядом с другим котом, держащим китайский глиняный чайник. Фотографирую дверь, забираю с кухни чайную пиалу и прячу в рюкзак. В ней – воспоминания обо мне-студентке, об Академгородке, о долгих чаепитиях в пустой аудитории, когда за окном бушевала метель. Я просто обязана ее забрать. Интересно, заметит ли арендаторка?
S7 5006, Санкт-Петербург (LED) – Новосибирск (OVB)
На взлете самолет сильно трясет, мне становится страшно, и в голове автоматически выскакивают друг за другом слова: Господи-Иисусе-Христе-Сыне-Божий-помилуй-нас-грешных.
Вчера по телефону бабушка, как обычно, велела мне молиться, просить хорошей дороги – правда, не у Христа, а у Святого Николы, покровителя путешественников.
Я произношу молитву про себя один раз, а надо не меньше трех, и усмехаюсь: лицемерно это как-то, я же на самом деле не верю. И тут же чувствую, как кто-то невидимый улыбается мне в ответ. Его тоже веселит и совсем не напрягает вся эта цепочка: текст, всплывший у меня в голове, мое неверие, моя неловкость, стыд, самоирония. Теперь это наш общий прикол, локальная шутка: мы поняли друг друга, переглянулись и пошли дальше.
Самолет выравнивается и продолжает неторопливо набирать высоту. Через некоторое время значок «Пристегните ремни» гаснет, стюардесса разрешает пассажирам вставать с мест и обещает прохладительные напитки, а я все смотрю на спинку кресла впереди и пытаюсь переварить свой свежий трансцендентный опыт. Что, вот так запросто? Стоило мне подумать, что я не верю в бога, – и вот он, тут как тут, всплывает из глубин моего подсознания и улыбается. Значит ли это, что на самом деле я всегда в него верила? Что верю сейчас? Значит ли это вообще хоть что-нибудь?
Мужчина с соседнего сиденья просит его выпустить, я вылезаю в проход, потягиваюсь и разминаю шею. А как все-таки приятно было бы любить такого бога ну или хотя бы его сына! Милаху Иисуса, которому я в целом ничего не должна, разве что быть хорошим человеком в самом общем смысле этого слова. Иисуса, который тоже ничего мне не должен, но все равно зачем-то меня любит: добровольно, ни за что, только потому, что он сам очень-очень хороший человек.
Сосед возвращается, и я тоже сажусь на свое место. Опасаюсь, что теперь до самой посадки буду грузить себя размышлениями о религии, но нет: разглядываю стрижку женщины, сидящей через проход, стараюсь не слушать играющий сзади
