Ручная кладь - Алёна Кирсанова
Из России в Грузию я привезла только две печатные книги: Тёмин иллюстрированный гайд по анимации и комикс «Полуночники» Брехта Эвенса. Другие комиксы отдала друзьям – их я покупала ради историй, которые теперь знаю и перечитывать не планирую. Но «Полуночники» не такие, в них одинаково важно все: сюжет и диалоги, цвет и композиция, размер и начертание слов, то, как кадры расположены на развороте. Эта история работает только в формате комикса – она не может быть ни текстом, ни фильмом, ни мультиком, и это меня подкупило. Иногда я открываю книгу в случайном месте, разглядываю, пролистываю несколько страниц вперед или назад и снова ставлю ее на полку.
Я вспоминаю, что за полгода до отъезда хотела купить еще один комикс Эвенса, «Пантера», но тогда в магазине его не оказалось, а дальше было уже не до того. Возможно, я найду его здесь, в «Зингере». Я даже вижу что-то похожее на полку с мангой, так что наверняка где-то лежат и европейские комиксы, но остаюсь на месте. Книга – не магнит, она не влезет в ручную кладь вместе с остальными вещами. Она весит внушительно, занимает место, и не только в багаже, но и дома. Если и покупать бумажную книгу, то уж точно не в России. Я спускаюсь на первый этаж, расплачиваюсь за металлический магнит с Исаакием и еду в метро на Петроградку, где покупаю сделанный вручную магнит с домом Зингера. Он маленький, приятный на ощупь и почти невесомый.
Пиала для чая
Мы с Ритой договорились встретиться в одиннадцать утра и вместе поехать в мою квартиру – ругаться с арендаторкой, которая не заплатила за прошлый месяц и перестала отвечать на звонки. Сама я при одной мысли об этом покрываюсь мурашками, а руки дрожат и потеют. Это будет интересный опыт, успокаиваю я себя, опишу его в своем тексте. Такой крутой эксперимент – впервые за два года зайти к себе домой, где уже давно живут другие люди. Такой крутой конфликт – требовать деньги, которые и так положены мне по договору, грозиться выселить всех из квартиры, совершенно не представляя, как это организовать. Я не прощу себе, если упущу такой эпизод. Какая я после этого писательница, ну правда?
Правда в том, что без Риты я бы слилась, нашла бы повод не ехать. Я и так дотянула до последнего дня в Питере – что мне стоило придумать отмазку и на сегодня? Да, скорее всего, потеряла бы деньги, да, в моей повести было бы на одну главу меньше – ну и черт с ней. Но Рита предложила помочь, и я, конечно, согласилась. С Ритой было уже не так страшно (но все равно страшно).
Такси подъезжает, а я только крашу глаза. Нельзя не накрасить: рядом с девятнадцатилетней арендаторкой мне нужно выглядеть взрослой, уверенной в себе женщиной. Пачкаю веко тушью, лезу за ватной палочкой в шкафчик над раковиной и вдруг чувствую резкую боль прямо над костяшкой пальца. На коже медленно надувается полоска крови. Черт-черт-черт! Какой урод решил, что это нормально – воткнуть в шкаф стеклянную полку с острыми краями?! Чтоб ему…
Задираю раненый палец над головой, второй рукой аккуратно тянусь к тому же шкафу за ватными дисками и слежу, чтобы между пальцами и краем стеклянной полки оставалось минимум сантиметров пять. Телефон дергается в кармане: таксист, конечно, уже приехал. Зубами откручиваю крышку хлоргексидина, лью на ватный диск, зажимаю порез, едва не забываю стереть мазок туши с века. Наконец хватаю рюкзак, прощаюсь с Настей и выбегаю на улицу. Там, вопреки прогнозу, жарит солнце, я, конечно, одета слишком тепло, а таксист, естественно, припарковался с другой стороны дороги. Перебегаю на красный, падаю на заднее сиденье, вытираю рукавом пот вперемешку с тональником, и мы трогаемся.
Едем на Ваську через Тучков мост, еще минут пять по Малому проспекту. Дальше на 19-й линии свернем на Средний, проскачем по трамвайным рельсам мимо сада «Василеостровец», на следующем светофоре повернем налево. Это был один из двух основных маршрутов, по которым я ездила позапрошлой осенью, когда жила в Питере одна. Из дома до офиса и обратно, из дома к Насте и Жене и обратно.
Теперь туда и обратно поменялись местами. Я сплю на диване у Насти и Жени и временно ношу в рюкзаке ключи от их квартиры. Мои клиенты во время рабочих созвонов видят их бежевые обои и спинку дивана и понимают, что я работаю из дома. И теперь оттуда я еду в свою квартиру – к чужой девочке, которая совершенно не хочет меня видеть.
Я глубоко дышу и даже подумываю заплакать – от своей бездомности, от страха перед арендаторкой, от боли в пальце, – но таксист останавливается у Ритиного дома, она садится рядом, обнимает меня, и дальше мы едем уже вместе.
Мы договариваемся зайти к ней на обратном пути и забрать ящик груш из комнаты консьержа на входе во двор. Да, Рита тоже не устояла перед грушами. Я рассказываю, как с ними справляется Настя – вчера, к примеру, мы запивали грушевую шарлотку холодным грушевым чаем, – и, пока говорю, почти забываю, куда еду.
У подъезда мы долго слушаем домофон. Я зависла, прежде чем набрать номер своей квартиры, даже вспомнила его не сразу, пальцы не привыкли к этим кнопкам. Никто не отвечает, и в конце концов я прикладываю к замку магнитный ключ так естественно и привычно, будто всего-навсего возвращаюсь из офиса или от мусорного бака.
Рита разочарована: даже не поругаемся. Я рада: никаких тяжелых разговоров. Проблема, правда, никуда не денется. Мы поднимаемся по лестнице на пятый этаж – лестница светлая, старая и неожиданно узкая – и так же долго нажимаем на кнопку звонка. Я предупредила арендаторку, что приеду в одиннадцать, но на телефон она не отвечала, а сообщение осталось непрочитанным. Ее, очевидно, не было дома, но мне важно было соблюсти ритуал до конца, дождаться приглашения или как минимум постучать в каждую дверь по три раза, как будто я вампир или Шелдон Купер. Я открываю ключом следующую дверь, которой отгородили от подъезда нашу и соседнюю квартиры, и Рита предлагает не ждать в этом мрачном предбаннике, а сразу заходить. Но я все равно стучу в последнюю деревянную дверь, слышу из-за нее тихое
