Ручная кладь - Алёна Кирсанова
Уши наполняются водой, начинают ныть. Я снова переворачиваюсь и плыву назад, к мосткам на нашей улице, где оставила сланцы и полотенце. Деревянная поверхность успела высохнуть и нагреться, на кустах у берега качаются солнечные волны – это последние лучи отражаются от неровной поверхности озера. Лет в тринадцать я любила лежать здесь на закате и читать книжки Ричарда Баха про хорьков-пилотов, мечтала научиться управлять самолетом и когда-нибудь отправиться в путешествие по США на старенькой «Сессне». Правда, от книжки я постоянно отвлекалась – следила за движением таких же солнечных отсветов на кустах, за водорослями и водомерками, наблюдала за брачным танцем двух стрекоз, свешивалась с мостков, чтобы потрогать листья кувшинок. Вода оставалась теплой, еще можно было искупаться, но я никуда не торопилась – знала, что для этого будет завтра и послезавтра, а через неделю я приеду снова, со следующей книжкой в сумке и с новым арбузом у папы в багажнике. И я читала, пока не скрывалось солнце и не налетали комары и мошки, и в сумерках возвращалась в дом, чтобы вместе с родителями выпить чаю со смородиной. Перед сном шла в туалет на другом конце огорода, смотрела на звезды и оранжевые окна за сетчатыми занавесками. На следующий день я купалась, загорала, каталась на велосипеде и помогала маме собирать ягоды. А если вдруг начинался дождь, надевала папин свитер, серый с красными и белыми ромбами, и сидела с книгой на веранде.
Я трогаю лист кувшинки у берега и вылезаю из воды. Ложусь на мостки, и они тут же намокают от моей кожи и купальника. Смотрю на кусты, на водомерку и вспоминаю, что завтра тоже обещают дождь.
Multifora
В Академгородке мне приходит в голову, что весь мой путь, все переезды – это борьба с зимой, и пока вполне успешная. Я отгрызаю от нее здоровенные куски, по месяцу, а то и по два, за раз по десятку градусов Цельсия. Еще один переезд, и от зимы вообще ничего не останется.
В Новосибирске зима длится полгода, по-настоящему. Стабильный минус на термометре, шапки, варежки и подштанники, заледеневший от дыхания шарф, минус тридцать пять хотя бы несколько дней за сезон. В общем, мороз и солнце.
Когда я уехала в Питер, местная зима показалась какой-то насмешкой. Тоже длинная, но занудная и невнятная, сплошная смурь, ночь, сумерки, снегодождь, ломающий ноги гололед и очередные новости о том, как сосуля на Петроградке убила человека. За чистым снегом нужно было выбираться в лес, зато в феврале я гуляла по замерзшей Фонтанке и кусочку Невы рядом с Петропавловской крепостью, а по ночам наблюдала за маленькой снегоуборочной машиной, которая неторопливо собирала снег с 29-й линии.
В Тбилиси зимы́ – такой, к какой я привыкла в Питере, – хватает всего на несколько дней. В остальное время там сухо и солнечно, за нетающим снегом нужно ехать уже в горы, а реки и не думают замерзать. Там я могу почти весь год ходить в одних и тех же кроссовках в сеточку. Там я больше боюсь августовской жары, чем январских морозов.
Если мне придется переехать снова, здорово будет выбрать страну пожарче, где зимы нет совсем, чтобы закончить хотя бы эту сюжетную линию. Но кого я обманываю? Если придется переехать, я отправлюсь туда, где легче получить ВНЖ.
А сейчас я гуляю по июльскому Академгородку и пытаюсь вспомнить, как он выглядит под снегом. Зимой я не была здесь с 2015-го, когда только-только открыли новый учебный корпус. Снега по сибирским меркам было немного, он лежал вдоль расчищенной дорожки, как слой майонеза на новогоднем салате. Конец декабря, вечер, на территории универа – тогда еще никто не называл ее кампусом – почти никого. Я помню, как грустно и неспокойно себя чувствовала из-за того, что уже не вернусь в универ и не сниму ни одного сюжета в новой телестудии нашего журфака. Помню, как мне не понравились пустые необжитые коридоры нового корпуса, какой там был неприятный зеленоватый свет и ремонтный запах. Но кое в чем я вам соврала: на самом деле я совершенно не помню снег, пришлось заглянуть в инстаграм[6], чтобы его увидеть. Не помню, хрустел ли он под ногами, мерзла ли я, во что была одета, какими пахла духами. Мы пили чай с преподавателями и бывшими студентами, ели что-то сладкое за составленными в ряд партами, но не знаю, что именно. Мороженое? Конечно нет. Это сейчас я ем мороженое – обычный стаканчик из уличного киоска[7]. Его точно не могло быть зимой на встрече выпускников, там и холодильника-то не было. Но мою память не устраивает абстрактная сладость чего-то к чаю, и она упорно запихивает в эту сцену вкус сегодняшнего пломбира, а заодно и самого чая – горьковатого «Липтона» из пакетиков, который мы пили у друзей в Академе еще раньше, когда я здесь училась.
Я доедаю мороженое и хочу поскорее запить его водой – слишком сладкое и мягкое. Его нужно есть по-сибирски, зимой, пока мерзнешь на остановке в ожидании маршрутки. Я почувствую запах, вкус проступит на языке еще до того, как он коснется мороженого, и вкуснее всего будут полсантиметра морозного воздуха на границе со сливочной поверхностью. Выждать немного, а через мгновение облизать, разгладить взбитую текстуру, чтобы она тут же застыла обратно. Было здорово снова приехать сюда зимой, хотя бы ради такого стаканчика.
Кампус пустует – студенты уже сдали сессию и разъехались на каникулы. Я брожу вдоль новых общаг и лабораторного корпуса, где проходила бо́льшая часть занятий нашего факультета, пытаюсь заглянуть в окно старой полуподвальной студии, но без света ничего не видно. Заворачиваю за угол к главному корпусу и, возможно, впервые вижу его таким, каким он выглядит для чужих глаз, – скучным советским зданием без всякой претензии на оригинальность. Дешевая плитка на входе, отремонтированном лет пятнадцать назад, когда я училась на последних курсах, над ней мутно-золотые буквы: НОВОСИБИРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ. Была бы я чужой, спокойно прошла бы мимо.
Но я не могу. Я-то знаю, как уютно зимним вечером сидеть в большой аудитории с пластиковым стаканчиком чая
