Ручная кладь - Алёна Кирсанова
Этот витраж непременно нужно рассмотреть поближе. Пытаюсь войти, но охранник не пускает без студенческого билета. Говорю ему, что я выпускница и хочу купить университетский мерч в сувенирной лавке. Ляпнула первое, что пришло в голову, но теперь понимаю: я и правда очень хочу найти здесь вещь, напоминающую об универе или о Сибири вообще, еще одну деталь в пазл, который в конце концов сложится в мой новый портрет. Охранник остается непреклонным: ни про какой киоск он не слышал и без студбилета не пустит. Я вздыхаю и напоследок пытаюсь хоть одним глазом увидеть витраж у него за спиной. Но в этот час солнце светит с неправильной стороны, и изображения выглядят тусклыми и неживыми. Выхожу на улицу, сажусь на скамейку и гуглю фотографии витража на закате.
Подпись под одной из них сообщает, что все пять композиций составляют панно «Наука», автор Владимир Сокол, работа закончена в 1975 году. Она так и выглядит – как привет из оптимистичных семидесятых, когда верили в прогресс и готовились вот-вот заселить колонии на Марсе. Да, еще боялись ядерной войны, выдавали продукты по карточкам и запрещали «Машину времени», но Академгородок не про это. Наш Академгородок всегда был символом, маленькой сибирской утопией, где почти на границе леса стоит НИИ с ядерным реактором, с помощью которого физики планируют победить самые сложные виды рака; где дорожки огибают деревья и здания теряются среди сосен; где студенты, ученые и инженеры работают вместе, верят в счастливое будущее и сами его проектируют. По крайней мере, таким был Академ моей мамы, когда она приехала из деревни в Туве и поступила в физматшколу.
Повернув направо, я прохожу мимо новеньких кирпичных зданий в стиле лофт, ныряю вглубь студенческого городка, к старым общагам. На крыльце ближайшей – велопарковка, а с краю металлическая скульптура с тремя мышатами на кривом велосипеде: один читает книгу, другой смотрит в бинокль, а третий висит в воздухе, ухватившись лапками за педали. Это общежитие физматшколы, где больше сорока лет назад жила мама. Школу чаще всего называли по аббревиатуре ФМШ – фэмэша, а ее студентов – фымышатами. Учебный корпус соединен с общагой подземным переходом, и на занятия можно попасть, не выходя на улицу. Мама рассказывала, как в студенческие годы игнорировала общий подъем с зарядкой: вместо этого она пряталась под одеялом и подушкой, чтобы не заметили на обходе, и вставала за три минуты до начала пары.
Я по очереди глажу носы металлических мышат, они немного пыльные и теплые от солнца. Через несколько месяцев, уже в Тбилиси, я сяду писать эту главу и выясню, что здание учебного корпуса физматшколы только что снесли, а на его месте собираются построить новую общагу для новых фымышат. Под новостью разместят фото и видео: пасмурный зимний Академгородок, желтый экскаватор откусывает кусок несущей стены на втором этаже, и сразу четверть здания крошится и ломается, как пряничный домик. Кирпичная пыль смешивается со снегом, раздувается грязным облаком и закрывает половину сцены. На этом видео заканчивается. Двадцать семь секунд. Я буду пересматривать их по кругу и каждый раз испытывать что-то вроде фантомной ностальгии. Я ни разу не была внутри этого здания, всегда проходила мимо, из лабораторного корпуса в общагу или в лес. И всё же.
Мама переехала в Академгородок – в Новосибирск – в пятнадцать лет и так здесь и осталась. Это ее город, ее выбор. Мой Новосибирск хранится в архиве за 2011 год: с бетонным забором вокруг недостроенного нового корпуса, со старым зданием аэропорта, без хорошего кофе, зато со свежими блинчиками и клубничным ройбушем в кафе через дорогу от универа. С тех пор я приезжала сюда только в гости, не домой. Так и говорила: здесь у вас. Удивлялась дешевому проезду в метро, литрами пила «Карачинскую»[8] и спрашивала, почему на улице осталось так мало киосков с мороженым.
Я огибаю оставшиеся общаги и, дождавшись зеленого светофора, перехожу на улицу Ильича. Пять минут прогулки, и я уже у кофейни, где через полчаса договорилась встретиться с друзьями.
Внутри тесно, светло и прохладно. Заказываю эспрессо-тоник и замечаю справа от стойки полку с зерном, посудой и футболками с сибирскими принтами: медведь с нимбом над головой, странный чудик в тулупе и наши особые сибирские слова, написанные латиницей, с мелкой расшифровкой внизу. Shurushki, batonit’sa, multifora[9]. Тот же небольшой бренд, чьи наклейки висят на двери моего питерского туалета. Надо же, они еще существуют! Несу к стойке футболку с «мультифорой» и спрашиваю у бариста:
– А вы же знаете, что такое мультифора?
– Еще бы!
– И шурушки́?
– А разве не шуру́шки?
Я пожимаю плечами: кто их знает. Несколько лет назад я неожиданно услышала вариацию на тему шурушков на работе, от московских и питерских моушн-дизайнеров. Наши сибирские шурушки – мелкие предметы, реальные штучки, которые можно потрогать, – в их версии диджитализировались и почему-то стали шурёшками или коротко шурёхами. Использовали это слово примерно в том же смысле, когда говорили о множестве мелких деталек и элементов дизайна, добавленных в кадр. Правда, в отличие от исконных материальных шурушков, которые чаще обозначали полезные в хозяйстве штуковины, хоть из папиного ящика, хоть из бабушкиной швейной шкатулки, цифровые шурёхи обычно не несли в себе никакой информации и не использовались для утилитарных целей – их добавляли в кадр исключительно для красоты.
Бариста отдает мне кофе и футболку. У столика я достаю ее из упаковки и разворачиваю. Ярко-красный принт со словом multifora, гибкий и слегка резиновый на ощупь. Плотный гладкий хлопок. Там, где футболка была свернута, остались заломы, но это не страшно. Я надеваю ее поверх топа: на улице придется снять, слишком жарко, но для кофейни с кондиционером в самый раз. Девушка за дальним столиком мне улыбается и снова утыкается в ноутбук.
Конечно, такие вещи созданы, чтобы их увезти. Кого в Новосибирске удивишь словом «мультифора»? Другое дело Питер или Москва. Или Тбилиси, Белград, Лиссабон. Круто быть сибирячкой за тысячи километров от Сибири. Во всяком случае, так себя называть. Можно ли остаться сибирячкой, когда за окном
