Сьюзен Сонтаг
Отчет. Рассказы
DEBRIEFING
Copyright © 2017, David Rieff
All rights reserved
© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2025
* * *
Предисловие
Бенджамин Тейлор
К форме рассказа Сьюзен Сонтаг обращалась нечасто, от случая к случаю, когда испытывала непреодолимую тягу выплеснуть эмоции.
В каждом из вошедших в сборник одиннадцати произведений идет своего рода борьба за постижение истины: за сильным переживанием следует своеобразный отчет: попытка осмысления. Причем откровения даются писательнице нелегко. Познакомившись с ними, особенно с глубоко личными, читатель поймет почему.
Великий мастер рассказа Антон Чехов говорил: «У меня автобиографофобия» – состояние, в полной мере присущее Сьюзен Сонтаг.
В таких мастерских работах, как «Планы поездки в Китай», «Отчет», «Путешествие без гида» и других, ей удалось преодолеть врожденную скрытность. Груз переживаний, которые несут эти рассказы: смерть отца, самоубийство друга, угроза смертельной болезни – отделяет их от многочисленной и более привычной для нее эссеистики. Последняя известна лучше, но тем, кто хочет ближе узнать Сонтаг, следует обратиться к ее рассказам. В интервью она как-то призналась, что эссе вполне можно писать в гостиной, но для рассказов подходит более укромный уголок – спальня. Различие рабочих кабинетов – внешнего и внутреннего святилищ – позволит глубже вникнуть в содержание этой книги. Рассказы посвящены самому сокровенному.
Некоторые критики считают, что рассказы Сонтаг можно назвать очерками о личном. Такое мнение несколько искажает суть. Сонтаг рассматривала эссе как способ выражения мыслей, выводов, умозаключений. Рассказы же возникали из желания оставаться в подвешенном, неопределенном состоянии, сохранять противоречия, но тем не менее эта неразрешимость приносила плоды.
«Я охотно согласилась бы молчать, – пишет она в „Планах поездки в Китай“, – но тогда, увы, невелика вероятность познать хоть что-то. Отказ от литературы был бы возможен, только если б я пребывала в полной уверенности, что смогу познать всё». То приговаривающий, как в «Малыше» или «Американских духах», то проникновенный, как в «Путешествии без гида», в «Так теперь и живем», равно как и в «Планах», голос ее неизменно лаконичен, резок, предельно выверен. «Сизиф – вот кто я, – пишет она в „Отчете“. – Цепляюсь за свой камень – приковывать меня необязательно. Посторонитесь! Я качу свой камень в гору, всё выше, всё выше, всё выше. И… мы с ним скатываемся вниз. Так я и знала. Смотрите, я снова встаю. Смотрите, я снова начинаю катить его в гору. Не пытайтесь меня отговорить. Ничто, ничто на свете не сможет оторвать меня от этого камня». Стремясь к большей неопределенности, чем это позволяют эссе, Сонтаг время от времени прибегала к форме, которая не требует окончательных и бесполезных решений: бесконечно гибкому, всегда податливому рассказу.
Впервые эти рассказы появились в журналах Partisan Review, Harper’s Bazaar, American Review, Playboy и The New Yorker; теперь они собраны воедино. Не исключено, что новое поколение читателей, менее обеспокоенное проблемами жанра, чем их предшественники, сочтет эти рассказы вполне современными. Сонтаг, как обычно, опережает время.
Паломничество
PILGRIMAGE
Перевод С. Силаковой
Все обстоятельства моей встречи с ним окрашены в цвет стыда.
Декабрь 1947 года. Мне четырнадцать, меня переполняют страстный восторг перед реальным миром и нетерпеливое желание в него переселиться, как только я выйду на свободу после долгого тюремного срока – своего детства.
Конец срока смутно брезжит. Я уже в предпоследнем классе средней школы, аттестат зрелости получу еще до своего шестнадцатилетия. И тогда-то, тогда-то… события развернутся по-настоящему. А тем временем жду, отбываю срок (мне пока четырнадцать!) после недавнего этапирования из пустынь Южной Аризоны на побережье Южной Калифорнии. Опять новая обстановка со свежими возможностями для побега, и я их приветствую. Моя мать, вдова-перипатетик, вроде бы, наоборот, перешла к оседлости, в 1945 году выйдя замуж вторично за красавца с боевыми наградами и боевыми ранениями – аса ВВС США, который после года в госпиталях (его самолет сбили на шестые сутки после Дня «Д») был передислоцирован в целительную пустыню. Годом позже наше новосколоченное семейство (мать, отчим, младшая сестра, собака, няня-ирландка на символическом жалованье – осколок нашей прежней жизни, плюс жиличка-иностранка, то есть я) покинуло оштукатуренное бунгало у грунтовой дороги за окраиной Тусона (где в наш круг влился капитан Сонтаг) ради уютного коттеджа со ставнями на окнах, с живой изгородью из розовых кустов и тремя березами у въезда в долину Сан-Фернандо, где я сейчас притворяюсь домоседкой на время этой факсимильной семейной жизни и остатка своего неубедительно имитируемого детства. По выходным во дворе отчим – военную форму он снял, но бодряком остался – командует барбекюшницей, туго оборачивает фольгой говяжье филе и сдобренную сливочным маслом кукурузу; я ем, ем, ем, да и как не есть, когда видишь, что твоя угрюмая, костлявая мать возит свою порцию по тарелке? Его воодушевление несет не меньшую угрозу, чем ее апатия. Разве смогут они начать играть в семью теперь – слишком поздно! Я выруливаю на взлет, хотя с виду – всё та же старшая дочка, дылда с детским личиком, упоенно обкусывающая четвертый початок кукурузы; я уже упорхнула. (По-французски можно, если невольно замешкаешься, сказать: «Je suis moralement partie»[1].) Еще немножечко, последний отрезок детства. Впредь до изменения обстоятельств (о, этот термин военного времени, первая модель поведения, научившая меня ради светлого будущего снисходительно терпеть настоящее) – впредь до изменения обстоятельств простительно изображать, что мне хорошо на их вечеринках, избегать конфликтов, уплетать их еду. Если честно, конфликтов я боялась. А голодна была постоянно.
Мне казалось, что в собственной жизни я туристка – аристократка, навещающая трущобы. Главное, велела я себе, держаться подальше от дребедени (мне казалось, что в дребедени я утопаю): от жизнерадостного пустозвонства одноклассников и учителей, от тошнотворного брома разговоров, которые я слышала дома. От еженедельных комедийных сериалов, куда для оживления добавляли закадровый смех, от слащавого «Хит-парада», от истеричных репортажей с бейсбольных матчей и чемпионатов по боксу; радио надрывалось в гостиной каждый вечер в будни и почти с самого утра до ночи по выходным, что было для меня нескончаемой пыткой. Я скрипела зубами, накручивала волосы на пальцы, грызла ногти, держалась вежливо. Новые, трайбалистские радости детства в благополучном пригороде, вскоре поглотившие мою сестру, меня не привлекали, но я не считала, что пришлась здесь не ко двору. Полагала: приветливость, служившую мне панцирем, все считают
