Необычный рейд - Николай Виссарионович Масолов
Летом сорок первого военное лихо неудержимо катилось к истокам Волги. Гитлеровцы захватили стратегически важный железнодорожный узел — город Великие Луки. Пал Холм. Прифронтовыми районами стали поселки Андреаполь и Пено. Ударные фашистские части приближались к Осташкову.
В окрестных лесах и на полях, на побережье озер Селигер, Весцо, Сиг, Волго царило необычное оживление. Тысячи лопат, кирок, ломов вонзались в землю. Работа не затихала ни на час. Фронт ее протянулся на десятки километров. На призыв Государственного Комитета Обороны создать неприступный Для врага рубеж откликнулись и стар и млад. То был огромный коммунистический субботник, продолжавшийся без перерыва больше месяца. Самоотверженность патриотов, большинство которых никогда не были строителями и землекопами, была вознаграждена. У дорог и озер появились траншеи и противотанковые рвы. Опушки леса спрятали доты и дзоты. Кустарник укрыл пулеметные гнезда.
Литвиненко и Герман наведались и на строительство оборонительного рубежа. На одном из участков внимание комбрига привлек сухощавый, среднего роста брюнет лет сорока. Солнце стояло высоко, и строители сделали перерыв. В группе землекопов разгорелся спор. Литвиненко прислушался. Говорил брюнет, который, видимо, пользовался авторитетом:
— А вы посчитайте санитарные поезда, которые идут сюда. Прикиньте в уме, что не к одному Осташкову их направляют. Вот тогда и не будет смысла самим от себя прятаться за спасительные слова из сводки: «На Северо-Западном фронте ничего существенного не произошло». Правде нужно…
— Смотреть прямо в очи, — досказал комбриг, подходя к землекопам.
Все обернулись. Некоторые поднялись с земли.
— Сидайте, хлопцы, — предложил Литвиненко, — я тут ненароком подслушал часть вашего разговора. Товарищ правильно говорил. Человек так устроен, что не может спрятаться от самого себя. А правда — она горькая сегодня. И все же, как говорили наши деды и прадеды, да и история это подтверждает, правда всегда побивала кривду.
Литвиненко хотел сказать еще что-то, но раздалось громкое:
— Воздух!
Строители бросились кто в кювет, кто в кусты. Некоторые заметались по полю.
— Ложись! Не сбиваться в кучи! Ложись!
Это командовал понравившийся комбригу землекоп. Литвиненко с тревогой наблюдал за образовавшимся затором повозок на перекрестке дорог, хотел броситься туда, но два фашистских самолета из четырех, появившихся в небе, уже шли на бреющем. За ними следовали остальные машины. И в минуту, будто стая огромных коршунов, расклевали затор.
Когда улеглось волнение от неожиданного налета и в воздухе вновь замелькали кирки, Литвиненко отозвал в сторону землекопа и сказал:
— Вот что, друже, мужик ты, видать, с головой. Хочу поближе с тобой познакомиться. Коротко доложи: кто ты, откуда, где семья, как попал сюда и что думаешь дальше делать.
…Двадцать первого июня Андрей Иванович Мигров, председатель Глубоковского сельпо, гулял на свадьбе своего бухгалтера. А утром следующего дня… Все пошло наперекосяк с той минуты, когда огорошило слово «война». Метнулся в Опочку. В райвоенкомате сказали: «1904 году черед не пришел». В райкоме партии предложили вернуться к месту службы и продолжать спокойно работать. А через неделю Мигров уже грузил на телегу немудреный скарб, усаживал троих детей, из которых старшей дочери Нюре шел десятый год, и жену на последнем месяце беременности. Уехать далеко не удалось: беженцы запрудили дороги, а вскоре показались немецкие бронетранспортеры. Остановились у родственников. Жена родила. А на следующий день старший сержант запаса Андрей Мигров и еще трое глубоковских коммунистов — Леонов, Васильев, Антонов — лесными тропами шагали в советский тыл…
После беседы Литвиненко приказал Мигрову явиться в Осташков в штаб формируемой бригады. Такое же приказание получил и Семен Леонович Леонов, покинувший вместе с Мигровым берега Великой.
Город тем временем заполняли военные беженцы. Кабинет председателя городского Совета Александра Васильевича Михайлова стал своеобразным штабом, решавшим вопросы, связанные с устройством сотен людей, снявшихся с насиженных мест, приемом гуртов скота, эвакуируемых из западных районов Калининской области, размещением, снабжением и пополнением частей войск Северо-Западного фронта.
Вскоре встал вопрос и об эвакуации предприятий самого Осташкова. Первым тронулся в путь — в далекий Семипалатинск широко известный в стране кожевенный завод. Дошла очередь и до транспорта. С железнодорожного полотна были сняты и увезены рельсы. В устье реки Крапивни переправлен караван пароходов, катеров и барж.
Людно в те горячие дни было и в районном комитете партии, возглавляемом Василием Ивановичем Панковым. Днем здесь звучало напутственное слово осташам, уходившим в партизанские отряды. Шел отбор проводников для армейских разведывательных и диверсионных групп, направляемых через нетронутую лесную глушь и непроходимые болота в ближайшие тылы врага. Вечерами к Панкову наведывались те, кому в случае оккупации района предстояло работать в подполье.
В западных и восточных лесничествах были заложены партизанские базы. В лесу южнее деревни Смешово райком подготовил специальное помещение для печатания подпольной газеты. Туда была доставлена печатная машина и 10 рулонов бумаги.
С сентября жизнью города и района полностью стала править война… Суровы ее законы. Из тринадцати тысяч осташей, ушедших на фронты и в партизанские отряды, после войны вернулись лишь 4816.
Здесь Литвиненко встретил горячую поддержку. Власти города предоставили в распоряжение бригады два здания транспортной школы, снабдили провиантом, помогли в поисках «гарных девчат» — отряду нужны были медицинские работники. Ими стали Руфина Андреева, Нина Федорова, Таисия Лебедева, Катя Данилова, Валя Бабурина.
Как-то пасмурным вечером Литвиненко и Герман заглянули в штаб местной противовоздушной обороны. Комбриг спросил у начальника штаба:
— Чем порадуете, чем поделитесь, товарищ Куницын?
— Наладили производство бутылок с зажигательной смесью. Вот и сейчас целая бригада работает.
— Где?
— Да здесь, в подвале.
— А ну покажите.
— О це бригада, — повернулся Литвиненко к Герману, увидев шестерых девушек, мывших бутылки. — А я-то думал…
— А тут и думать нечего. Наши игрушки сейчас на вес золота, — на Литвиненко в упор смотрела худощавая черненькая девушка в легком красивом платье, с веселой дерзинкой в глазах.
— Ох и отбрила ж ты меня. Молодец! — рассмеялся комбриг.
Когда неожиданные гости ушли, Нина Зиновьева, так смело защищавшая честь бригады, сказала:
— Девчонки, вы не обратили внимание, как смотрел тот, который со шпалами в петлицах? Не глаза, а два прожектора. Кажется, насквозь все видит. Такому не соврешь. И…
— Что за «и»? — поинтересовалась одна из подруг. — Говори уж до конца.
— По-моему, с таким не страшно, как бы худо ни было, — закончила свою мысль Зиновьева.
Через несколько дней «тот, который со шпалами» в кабинете секретаря райкома партии расспрашивал Нину:
— Мне сказали, что вы преподавали немецкий язык в школе.
