Необычный рейд - Николай Виссарионович Масолов

фронта, указывалось, что он «выполняет работу особой важности по заданию Военного совета СЗФ». Командирам соединений, частей и особым отделам предписывалось «оказывать полное содействие тов. Литвиненко в проводимой работе с предоставлением всех видов транспорта».　

Герману нравилось в комбриге решительно все: и смелые по тому времени суждения майора о причинах отступления советских войск, и его умение железной рукой наводить порядок, пресекать в корне панику. Он с восхищением слушал, как отчитывал комбриг военных со споротыми знаками различия и как иронически-добродушно беседовал с растерявшимся, но не бросившим винтовку красноармейцем.　

— Что ж у нас получается, дорогой товарищ? — спрашивал Литвиненко задержанного пожилого бойца. — Говоришь: непризывного возраста, добровольцем пошел, а сам вместо того, чтобы фашистов бить, словно медведь-шатун по лесу бродишь.　

— Так я ж отбился от своих, товарищ майор.　

— Раз отбился и не воюешь, сдавай оружие и топай до дому. Помогай жинке картошку копать.　

Красноармеец помрачнел.　

— Не сдам оружию. Не ты мне его вручал. Веди до главного. Я слово себе дал: к Великой вернуться. А ты заладил свое: сдавай да сдавай. Я германца еще в ту войну бил и с фашистом справлюсь.　

— Как, Саша, думаете? — повернувшись к Герману, задорно спрашивал Литвиненко. — В кузов его?　

— Конечно, — соглашался Герман. 　

— Это куда ж вы меня? — недоумевал красноармеец.　

— Туда, куда сам пожелал, — на берег Великой…　

Нравился и Герман комбригу. И больше всего — за неуемную любовь к военной службе. Как-то ночью, когда неяркие полосы света от фар их машины нащупывали дорогу в лесу, Александр, обычно сдержанный в разговорах со старшими, разоткровенничался и рассказал майору о своих детских и юношеских годах.　

…Родился Герман и вырос в городе на Неве. Овеянный романтикой революционной борьбы и боев за власть Советов, Ленинград оказал сильное влияние на впечатлительного подростка. Ему еще в детстве нравились люди в выгоревших буденновских шлемах. С затаенным дыханием слушал он стихи о матросах-балтийцах:　

Герои, скитальцы морей, альбатросы,　

Застольные гости громовых пиров,　

Орлиное племя, матросы, матросы, — 　

Вам песнь огневая рубиновых слов.　

В школе Александр конкретизировал свою мечту: танкист. А путь в жизнь «должен быть единый, ленинский, который укажет комсомол», — писал он в новогоднем письме одному из своих друзей. И комсомол указал ему этот путь: дал путевку в армию.　

Дальнейшая жизнь складывалась у Германа поначалу как и у многих его сверстников, вступивших на военную стезю: Орловское бронетанковое училище, служба в танковых частях в Белоруссии. И вдруг… школа разведчиков. Сейчас трудно сказать, кто (очевидно, это был не один человек) заметил у энергичного и исполнительного командира танковой роты склонность к разведке. Важно, что это случилось и что выбор был сделан правильно.　

Немало встреч было у комбрига и начальника разведки Второй особой на горьких дорогах отступления наших войск. Были среди отступавших и бойцы, которых приходилось, как образно рассказывал впоследствии Литвиненко, «приводить в христову веру». Это были люди, забывшие о долге и в силу этого озлобившиеся против всех и вся. Большинство же красноармейцев и командиров мужественно дрались за каждую пядь родной земли, неделями не выходили из арьергардных боев.　

— Гарные хлопцы! Гарные! — удовлетворенно говорил Литвиненко Герману после бесед «начистоту» с такими людьми. — У них и злости и веры на большую войну хватит.　

В число «гарных хлопцев» были зачислены помкомвзвода 173-го полка 93-й дивизии сержант Степан Панцевич, красноармейцы Лемешко, Богуславский, Дерипопа.　

…Лейтенант сибиряк Николай Бурьянов пришел в себя в санитарном поезде. Последнее, что осталось у него в памяти о бое южнее Пскова, — будто кровью вспоенный восход солнца и прямо на солнечные лучи бегущая толпа гитлеровцев, стреляющих и что-то дико орущих. Остатки батальона поднялись ей навстречу… И вот госпиталь в Валдае. Тишина. Дни, похожие один на другой. Медленное, как казалось Николаю, выздоровление и в мыслях только одно: скорее в родную часть.　

Своими думами Бурьянов делился с таким же молодым, как и сам, лейтенантом Виталием Тарасюком, раненным в ноги. Тарасюк был любимцем госпиталя. Да и трудно было не полюбить этого кареглазого юношу. Красив и всегда весел. А решителен, подтянут и исполнителен так, будто служил в армии не один десяток лет. Виталий незадолго до войны окончил Ленинградское артиллерийское училище, а в конце первой недели войны принял в бою командование батареей.　

— Ребята у нас в батальоне какие подобрались, — рассказывал Бурьянов, — одно загляденье! Многие еще раньше понюхали пороху: кто — на Хасане, кто — в финскую. Поверь, Виталька, ни один спину фашистам не показал.　

А разве их бить возможно? Ведь сила…　

Бояться волков — быть без грибов, говорят у нас. _　

— Без грибов, говоришь, — рассмеялся Литвиненко. — А звиткиля ты?　

— С Алтая.　

— Значит, стреляешь метко?　

— Прилично.　

— Ну, а белке в глаз попадешь?　

— Надо будет — попаду.　

— Во! Во! — Литвиненко встал с табуретки и, быстро расхаживая по кабинету врача, продолжал:　

Это ты в точку угодил. Уже надо бить коричневого зверя. И бить без промаха. На святое дело пойдешь. И не один. С такими же, как и ты, гарными хлопцами. Вместе пойдем…　

После обеда друзья уже оформляли документы. К вечеру небо нахмурилось. Хмуро было и на душе У Тарасюка. Настал час расставания с Наташей. Виталий уже давно понял, как дорога его сердцу молоденькая медсестра с глазами-незабудками. Хотел объясниться, но помешала какая-то внутренняя, нет, не робость — застенчивость.　

Наташа прибежала в условленное место сразу после дежурства.　

— Виталик, неужели конец?　

Тарасюк обнял девушку и горячо, сбивчиво заговорил:　

— Люба ты моя… Радость сердца… Побьем врага— на краю света найду. Только…　

— Молчи, милый, молчи. Все будет хорошо. Смотри, смотри — наши с тобой звездочки зажглись.　

Наташа подняла лицо к небу, и Тарасюк увидел, как по щекам девушки медленно скатились две жемчужные градинки…　

В тот поздний час, когда Виталий и Наташа никак не могли расстаться, «газик» Литвиненко пылил в направлении к Осташкову. На дороге смутно чернели человеческие фигуры, контуры повозок. Двигались беженцы. Впереди у переправы вполголоса переругивались усталые люди. Устали и наши путники. Въезжая в город, Литвиненко прервал затянувшееся молчание:　

— Сибиряка вы, Саша, возьмите к себе. Есть у него что-то от разведчика.　

— Умение владеть собой? — спросил Герман.　

— Пожалуй, и это. А второго, хотя и больно молод, поставлю командиром отряда. Настоящая военная косточка.　

— К тому же со шпорами, как и комбриг, не расстается, — рассмеялся Герман.　

— Одним словом, гарный хлопец, дюже гарный, — заключил разговор Литвиненко.

СЕЛИГЕР ГНЕВАЕТСЯ

В краю, где из