Одичавшие годы - Геза Мольнар
— А у этого что? — обратился полковник к доктору.
— Ранен во время несения караульной службы, — доложил ефрейтор.
— И как раз в левую руку, да? — набросился полковник на раненого. — Благодари бога, что я не отдал тебя под суд военного трибунала! Немедленно на передовую!
— Господин полковник, — дрожащим от возмущения голосом заговорил Варфони, — я сам оперировал его и вытащил у него из запястья русскую пулю. Я хорошо помню это.
— Еще одно слово, господин лейтенант, и я отправлю вас под арест!
В тот же день лазарет почти опустел, в нем остались всего лишь несколько больных с высокой температурой и не способных передвигаться самостоятельно.
К вечеру того же дня Ференц добрался до усадьбы колхоза, где располагалась ремонтная мастерская. Шел он пешком. Буран уже утих, и день стоял ясный, солнечный, под ногами поскрипывал снег. Было приятно оказаться на свежем морозном воздухе и чувствовать, что выздоравливаешь. Ференц шел один по пустынной улице по направлению к колхозной усадьбе. Единственно, что его беспокоило, был глухой шум артиллерийской канонады, который он слышал, когда останавливался, чтобы немного отдохнуть. Гул шел откуда-то с юга.
«Видно, что-то готовится. — подумал Оноди-Кенереш и зашагал дальше. — Что-то будет… Иначе полковник не вышвырнул бы из госпиталя раненых».
Еще в лазарете ходил слух, что в конце января — начале февраля всю вторую венгерскую армию целиком выведут в тыл на отдых. Слух этот подтверждал и доктор Варфони. Сейчас было непохоже, что этот слух может оправдаться. «Что будет, то будет», — махнул рукой на все Ференц.
Он доложил о своем прибытии прапорщику Радаи и заметил, что тот чем-то озабочен.
— Садись, Ференц, — сказал прапорщик и молча выслушал все, что ему рассказал Оноди-Кенереш.
— Пока ничего не известно. Мне на следующей неделе обещали отпуск домой. Но вот эта артиллерийская канонада… На юге русские перешли в крупное контрнаступление. А господин полковник всех больных разогнал, говоришь?.. Ну иди на кухню, попроси у повара чаю с ромом. К вечеру, может, станет что-нибудь известно.
После ужина зачитали новый приказ, и старший лейтенант объявил, чтобы все были готовы к боевой тревоге. Грузовики, имевшиеся в ремонтной мастерской, находились в специально отрытых для них укрытиях. Нужно было завести их, прогреть как следует моторы. Термометр, висевший в сенцах у командира батальона, показывал сорок пять градусов мороза. Личный состав спал не раздеваясь и не снимая обуви. Ночью Ференц несколько раз просыпался и выходил во двор, прислушивался к далекому грохоту канонады. К утру, услышав грохот канонады с севера, со стороны Воронежа, Ференц не на шутку испугался. Ведь она раздавалась также и на юго-западе, в районе Николаевки. В чем дело?
Когда совсем рассвело, во двор въехала легковая машина, из нее выскочил тот самый майор, который сопровождал полковника во время обхода лазарета.
Майор бегом бросился в дом, не ответив на приветствие Ференца. Через несколько минут дверь дома, где расположился комбат, отворилась, и на пороге показался красный от возбуждения старший лейтенант. Он громко крикнул Оноди-Кенерешу:
— Вызвать сюда немедленно господина прапорщика! Немедленно!
Прапорщика Ференц нашел в землянке. Беспокойство, охватившее офицеров, распространилось и на солдат, которые не спускали глаз с дома комбата, гадая, что же там происходит. Спустя несколько минут офицеры вышли из дома, вместе с комбатом сели в машину и укатили. Прапорщик Радаи неподвижно стоял на крыльце, пока машина не скрылась из виду, потом тяжелыми шагами прошел через двор по направлению к мастерским. Его тут же окружили солдаты:
— Что случилось, господин прапорщик?
— Тревога! Русские перешли в контрнаступление и прорвались у моста. Всем занять свои места! Старший сержант Кертес и рядовой Оноди-Кенереш, со мной! Немедленно выезжаем в Шубное за горючим. Командир отделения Бароти руководит здесь свертыванием мастерской. Чтобы к нашему возвращению все было погружено на машины!
Солдаты разошлись по своим местам — не разбежались, как предусмотрено уставом, по тревоге, а неторопливо разошлись, словно обдумывая что-то. Всех ошеломила артиллерийская канонада, грохот которой был слышен все ближе и ближе; пугало то, что русские в любую минуту могут появиться здесь.
Радаи, старший сержант и Ференц мчались в грузовике по дороге в Шубное. В кабине водителя не было стекол: их недавно выбило взрывной волной, а вставить так и не успели. Все трое сидели в кабине. Машина шла на предельной скорости, и холодный ветер больно сек лицо. Две недели назад, когда командование вдруг неизвестно почему решило, что участку фронта, на котором находятся венгерские войска, никакая опасность не угрожает, склад горючего был переведен в Шубное. Теперь туда нужно было попасть во что бы то ни стало. Радаи решил перевезти бензин в батальон, чтобы иметь его под рукой.
Паническое бегство комбата красноречивее всего говорило о положении, в котором они оказались. Кертес, сидевший за баранкой, заметил:
— Помнишь, Оноди-Кенереш, тот случай, когда комбат бросил нас на произвол судьбы и уехал пьянствовать в Первомайск? Сейчас в самый раз спеть песенку о Вилли.
— Верно! — согласился Ференц. — Куда он бросился на сей раз?
Радаи молчал. Он думал о том, что отпуска ему не видать теперь как своих ушей. И было такое предчувствие, что даже ремонтной мастерской он уже больше не увидит. Если повезет, они попадут в Шубное, но только вот удастся ли им оттуда выбраться? Как бы там ни было, нужно постараться, хотя русские в любой момент могут отрезать дорогу. Радаи было жаль покидать мастерскую, солдат, к которым привык, жаль было оставлять их одних. Но что делать? Приказ старшего лейтенанта нужно выполнять: перевезти горючее, а потом оставить колхозную усадьбу. Дальнейшие указания Радаи должен был получить позже. Приказ приказом, а что он почти невыполним, выяснилось только сейчас, когда артиллерийские разрывы грохотали совсем близко.
И хотя Радаи было жаль оставленных в мастерской солдат, в то же время где-то в глубине души теплилась мысль: а не спасется ли он таким образом, вот на этом грузовике?
Ехали они со скоростью двадцать — двадцать пять километров в час: плохо тянул недавно отремонтированный мотор, да и дорога вся обледенела, не говоря уж о бесконечных выбоинах и воронках. Но даже при такой скорости ледяной ветер пронизывал их до костей, не помогали ни поднятые воротники шинелей, ни шапки, нахлобученные на лоб и уши. Всем троим казалось, что они примерзли к сиденью.
Добравшись до Шубного, они тотчас же поняли, что ни о какой перевозке горючего не может быть и речи. Все начальство выехало из Шубного еще ночью. Улицы были забиты отходящими
