Одичавшие годы - Геза Мольнар
Оноди-Кенерешу не понравилась эта идея: он и так совсем измучился, а тут надо идти десять километров по морозу. Если его воля, он бы завалился сейчас спать в кузов, накрывшись несколькими шубами. Но ему ничего не оставалось, как последовать за Радаи и Кертесом в деревню.
Шли гуськом. Скоро подул ветер, бросая в лицо колючим снегом, стало трудно дышать. Чтобы не сбиться с пути и не потеряться, каждый держался за полу шинели впереди идущего.
— Так вам и надо, — бормотал недовольно Ференц. — Околеем в этой степи, если не сегодня, так завтра. И никто никогда не узнает, что нам пришлось вынести.
Он вспомнил дом, Илонку, и на глаза навернулись слезы. «Эх, Илонка, Илонка, если бы ты знала, как мне сейчас трудно, ты бы, конечно, простила меня. Я тут в такой мясорубке! И никто не может помочь. А Саркане я действительно забыл. Был отпуск, целых две недели, я ждал его как манны небесной, и вот он прошел, и вспомнить нечего… А больше уже, наверное, не будет. Ничего не будет…»
Снежная буря не утихала. Ференц шел спотыкаясь, держась за подол шинели Радаи.
Десять километров, казалось, никогда не кончатся, но вот стали видны первые дома. И наконец они добрались до них, ветер донес обрывки немецкой и венгерской речи. Солдаты ругались между собой из-за ночевки в теплых домах — всем места, видно, не хватало. Оставаться же под открытым небом при такой погоде было равносильно смерти.
Где-то недалеко слышались выстрелы.
Около домов ветер был чуть потише. Прислонившись к стене какого-то дома, все трое остановились, чтобы передохнуть и решить, что делать дальше.
— В каждом доме столько солдат набилось, что втроем мы нигде не найдем себе пристанища, — сказал унтер-офицер, доставая сигареты и спички; прикрывшись полой шубы, он закурил.
— Если мы сейчас разойдемся по домам, то вместе нам уже не сойтись, — заявил Оноди-Кенереш. Ему очень не хотелось оставаться одному среди совершенно незнакомых людей.
— Почему не сойтись! — возразил унтер, жадно затягиваясь сигаретой и прикрывая ее ладонью. — Село небольшое, мудрено в нем потеряться.
Радаи стало ясно, что Кертесу хочется удрать.
— Можете идти, Кертес, если хотите, — разрешил он.
— Господин прапорщик, если позволите, я останусь с вами, — произнес Оноди-Кенереш.
— Очень хорошо, Ференц. — Радаи вспомнил юного прапорщика в очках, который боялся отстать от своих солдат.
— Ладно. Встретимся утром у церкви, — проговорил Кертес, затаптывая окурок в снег, и пошел прочь.
Радаи подумал: видно, унтер знал, куда идти, иначе бы он не откололся от них.
— Ну, пошли и мы, Ференц. Где-нибудь приютимся.
Не успели они сделать и нескольких шагов, как к ним кто-то подошел и спросил:
— Радаи?
Это оказался лейтенант Варфони. Прапорщик удивился и обрадовался неожиданной встрече.
— Твои солдаты вечером уехали на ремонтных летучках. От них я и узнал, что ты поехал сюда за бензином. Где же вас все это время носило?..
— Длинная история, потом расскажу. Значит, нашим удалось?..
— Они сообразили, что делать, хотя никакого приказа ни от кого не получали. Действовали на свой страх и риск. — И, повернувшись к Ференцу, Варфони добавил: — Ну а с тобой что, брат?
— Болен, держусь из последних сил.
— Плохо дело. Ну что ж, пошли! Здесь в одной избе расположились мои ребята; правда, нас чуть было не выставили оттуда немцы, но все обошлось.
— Если такой снег будет идти до самого утра, все дороги заметет. Не знаю, как выберемся отсюда… — с беспокойством сказал Радаи.
— Не бойся, танки пробьют дорогу…
Санитары Варфони напоили Радаи и Ференца горячим чаем, накормили консервами. Доктор дал Ференцу лекарство и, осмотрев ухо, покачал головой.
— Необходима немедленная госпитализация. Никакие уколы тут не помогут. Только операция. А это сейчас невозможно.
Спать легли кто на печи, кто на полу, кто на столах.
Радаи быстро уснул, но проснулся, когда было еще темно. Посмотрел на светящиеся стрелки часов — они показывали пять. С улицы доносились обрывки разговоров, какой-то шум, слова команд, выкрикиваемых по-немецки, грохот гусениц, гудение моторов.
Радаи огляделся. Прислонившись спиной к печке, сидел и курил доктор Варфони. Прапорщик осторожно подошел к нему и, чтобы никого не разбудить, прошептал:
— Что, Пишти? Не можешь спать?
— Выспался… Меня беспокоит то, что здесь происходит. Это ведь катастрофа. Поступать так слепо, безответственно, бездумно… Что будет со всеми нами? И ради чего гибнут люди? Зачем? — Варфони тоже говорил шепотом.
Радаи подумал, что вопросы «ради чего?», «зачем?» тревожат многих в эту войну. Ему стало стыдно, когда он вспомнил, с каким воодушевлением выступал перед своими солдатами, говорил им о родине, о победе, о воинском долге. Теперь он сам себе задавал эти вопросы — «ради чего?», «зачем?».
— Пишти, ведь мы же солдаты, — сказал он. — А солдат не имеет права спрашивать, почему и зачем. Если он спрашивает, он уже не солдат… Пусть мы сейчас отходим, но мы же не перестаем быть солдатами.
— Идиоты мы, форменные идиоты! А то, что ты сейчас говоришь, ерунда. Видно, бог лишает разума каждого, кто натягивает на себя военную форму, — перебил прапорщика Варфони. — Имеешь ли ты хоть какое-нибудь представление о том, что здесь происходит? Я сегодня разговаривал с офицерами, которые кое-что знают о создавшемся положении. Линию обороны, которую мы сами себе придумали, они, военные специалисты, называют «кисейной обороной». Ты, дорогой, все время сидел в ремонтной мастерской и дальше своего носа ничего не видел. Восстановить первоначальное положение на участке обороны, прорванной противником, можно только в том случае, если в глубине обороны на участке образовавшегося прорыва сосредоточены крупные резервы танковых и механизированных войск, которые в состоянии нанести по противнику ответный удар и восстановить положение. Именно для этой цели в тылу второй венгерской армии находился корпус Крамера, но поддержка оказалась только на бумаге, потому что корпус Крамера перебросили на помощь итальянцам. Как мне рассказывал подполковник из штаба, сколько наше командование ни просило у немцев поддержать вторую армию танковыми подразделениями из состава корпуса Крамера, ничего из этого не вышло: это, видишь ли, резерв самого Гитлера. И потому всю нашу «кисейную оборону» русские теперь рвут там, где хотят и как хотят.
Выслушав все это, Радаи долго молчал, а потом сказал:
— Если все обстоит так, как ты рассказал, тогда, выходит, нам ничего другого не остается, как пустить себе пулю в лоб. Если же мы хотим выжить, тогда не стоит сейчас заниматься философией и задавать себе и другим вопросы «почему?» и «зачем?». Прежде всего нам необходимо действовать, а когда-нибудь после разберемся, «почему?» и «зачем?». Сейчас
