Одичавшие годы - Геза Мольнар
Пробили часы в коридоре. Напрасно Франци старался не обращать на них внимания. Его все время занимал один вопрос: а сколько сейчас времени?
Прошли вторые сутки. На третьи, утром, Франци услышал какой-то странный шорох. Шорох был слабый и доносился откуда-то из-за стены. Франци решил, что это крысы, а он до отвращения их боялся.
Снова послышался шорох, затем к шороху прибавился визг.
Неужели в стене есть дыра? И эта мерзость может попасть в камеру? Вдруг они накинутся на него? Может, их много?
На свете нет более омерзительного животного, чем крысы: усатая острая морда, острые уши и длинный хвост. Однажды Франци увидел огромную крысу, которая, видимо, что-то съела и отравилась. Вылезла она из трубы и долго, медленно ползла по мостовой. Франци не осмелился подойти ближе и издалека смотрел, как мальчишки бросали в нее камнями, а крыса на это никак не реагировала, только смотрела прямо перед собой воспаленными глазами. А потом сдохла.
В тюрьмах полно крыс. Правда, на верхних этажах их нет, зато в подвале и на первом этаже — сколько хочешь. Есть им тут нечего, и они, наверное, вполне могут напасть на человека.
Если закричать, услышит кто-нибудь? Часовой стоит далеко… А стоит ли кричать? Ведь будут смеяться, когда я скажу, что испугался крыс. Говорят, они набрасываются на грудных детишек. А на взрослых? Черт его знает. Здесь может произойти что угодно, и никто ничего не узнает. Арестованные в камерах все время меняются. Разве поймешь, кто куда делся?
Снова послышался шорох. Напрягая зрение, Франци тщетно вглядывался в темноту. На лбу у него выступил пот. Теперь не оставалось никакого сомнения: это крысы.
Он взял себя в руки, с шумом поднялся и пошел вдоль стены, громко топая, чтобы распугать крыс.
Остановился, вытер со лба пот. Страшно. Каким же трусливым может быть человек, когда он остается один-одинешенек!
Вернувшись к нарам, Франци лег лицом кверху.
…И нужно мне было связываться с этой газетой! Читали ее все, достал Пилар. А он, Франци, просто спрятал — и все. А отвечать за всех приходится ему. Пилар бы, конечно, не отказался от газеты. Не такой он человек. И смело пошел бы в темную одиночку. Но это еще хуже. Он здесь со своими мрачными мыслями о предательстве жены мог бы вообще сойти с ума. Вспоминал бы «Божественную комедию», а потом ему начали бы мерещиться всякие чудовища… Нет, лучше уж Франци самому здесь посидеть.
Быть может, Данте тоже сидел когда-нибудь в тюрьме? Иначе он не смог бы так описать всевозможные ужасы. Может, и на него нападали крысы?
А может, никаких крыс здесь вовсе и нет и все это просто истерика?
Кончился день — это Франци определил по бою часов. Он закутался с головой в тюремное одеяло, чтобы крысы не могли коснуться его тела.
На завтрак дали горячую баланду. Надзиратель изучающе заглянул ему в глаза:
— Ну как, нравится?
— Хороший суп, господин надзиратель.
— Да я не о супе, а о темной камере спрашиваю.
— Если это вас так интересует, попробуйте сесть сюда на четверо суток, тогда узнаете.
— Молчи, идиот!
До самого обеда Франци просидел на нарах, поджав ноги под себя и ожидая появления крыс, но крыс не было.
Вспомнил сон, который он видел ночью. Самолет падает на улицу Эстергом. В кабине сидит Ирен. Но самолет на этот раз не врезался в мостовую площади, а, пролетев над головами людей, застрочил по ним из пулеметов. Франци спрятался в сарае. Сидел и слышал, как где-то совсем рядом, в этом же сарае, Ирен разговаривает с фельдфебелем. Франци громко сказал ей: «Ирен, измену нельзя простить!» «Я тебе говорил, что его нужно прикончить…» — произнес фельдфебель. Потом он каким-то образом оказался в самолете, сидел позади Ирен, и они летели высоко над домами. Ирен делала различные фигуры, чтобы он выпал из самолета, а внизу, на земле, сидела огромная стая больших крыс и жадно смотрела на него. И Франци чувствовал, что спасение для него теперь только в одном: самому превратиться в крысу. Ирен направила самолет прямо на огромную гору, чтобы оба они разбились, тогда он выбросился из самолета и заболтался в воздухе.
Утешало только то, что пошел последний день его пребывания в одиночке.
На обед принесли капусту. Один заключенный подал ему котелок, и в тот момент, когда Франци взял его в руку, другой заключенный выбил у него котелок и тут же крикнул:
— Держи, а то уронишь!
Надзиратель захохотал.
— Этот трюк нужно было проделать с чем-нибудь повкуснее, — заметил Франци. — Я с детства терпеть не могу капусту.
Как только Франци сделал уборку в камере, свет погас. Он сел на нары.
«Какие мерзавцы! И это надзиратель натравливает их на нас!»
Теперь его уже не пугали крысы, так как он знал, что страшнее крыс может быть человек.
На следующий день Франци перевели в общую камеру. Когда он вышел на свет, глаза пронзила ужасная боль, пришлось закрыть их руками. Войдя в камеру, Франци увидел надпись на стене: «Твои товарищи приветствуют тебя!» Горчика не было: его перевели в другую камеру. Перед Франци, словно по волшебству, появились несколько хлебных паек, куски колбасы и сала, полученные из дома. Франци обвел взглядом товарищей и подумал: «Ради этого стоило терпеть…»
На следующий год, в конце января, у Франци кончался срок заключения, но еще в начале месяца в тюрьме из заключенных началось формирование штрафных рот. Франци был зачислен в одну из них.
В тюрьме ходили слухи, что ни один человек из ранее сформированных и посланных на фронт штрафных рот живым не вернулся: все погибли.
В начале февраля стали поговаривать о времени отправки на фронт.
Однажды утром во время утренней переклички Франци вышел из строя и подошел к подполковнику, который прохаживался вдоль стены.
— Господин подполковник, покорнейше докладывает гонвед Ференц Бордаш. Срок наказания я отбыл и желаю вернуться в свою часть. Меня же по ошибке включили в штрафную роту.
На следующий день Франци и еще семерых таких же, как он, вычеркнули из списков штрафной роты, направляемой на фронт.
Через месяц Франци выпустили на свободу.
Последнюю ночь в тюрьме он провел в одиночке. Утром в шесть часов за ним должен был прийти жандарм,
