Одичавшие годы - Геза Мольнар

чтобы сопроводить его в Пешт, а потом его должны были тут же выслать из столицы. Неизвестно почему, но утром никакой жандарм за ним не пришел. Франци начал бить в дверь и кричать, чтобы его выпустили. Жандарма за ним так и не прислали, в надзирательской ему вручили бумагу об освобождении и предложили поскорее убраться отсюда.

Франци вышел из тюремных ворот и остановился. На нем был старый, сильно пахнущий дезинфекцией костюм, голова острижена наголо, а в душе росло ни с чем не сравнимое чувство свободы.

Весь день он ходил по окраине города, боясь, что его снова могут схватить и арестовать безо всякой причины. Вечером он купил билет на поезд и поехал в Будапешт.

3

Прапорщик Радаи вышел из дома, где еще недавно размещалось правление колхоза, и, остановившись, осмотрел двор. Около разбросанных по двору хозяйственных построек стояли три грузовика «рекс», соединенные друг с другом буксирной цепью. Утром эти три грузовика притащил сюда на буксире танк «Нимрод». Нахмурив брови, Радаи разглядывал полуторатонные грузовики. Первый грузовик был разбит, шипы вконец изношены, казалось, машина смертельно устала от всего; у второго — карданный вал беспомощно болтался под кузовом, а третий, как собачонка с подбитой ногой, жалко скособочился на одну сторону.

Прапорщик в сердцах плюнул:

— Хлам для свалки!

Он слишком хорошо знал эти ненадежные машины, еще когда был на родине и служил в Ясберенье. Ни у одной из машин стартера не было; чтобы завести мотор, требовалось долго вертеть заводную ручку. А в холодное утро машина никак не заводилась. Зимой на заводку таких машин выходило целое отделение. Раньше других обычно удавалось завести «рекса»; он брал на буксир другие машины и таскал их по двору до тех пор, пока они начинали чихать и заводились. Но все это было на родине, дома, в мирной спокойной обстановке. Здесь же, на фронте, на разбитых дорогах они моментально выходили из строя. Притащив эти машины во двор, «Нимрод» уехал.

Начальник ремонтной мастерской старший лейтенант Бузаш распоряжался в бывшей колхозной конторе. За трое суток кое-что все же удалось привести в порядок.

— Весь вопрос в том, что с моторами, — высказал свое мнение Радаи.

— Моторы снимите. Если нужно, мы их отремонтируем, — заявил Бузаш.

— Но на складе нет никаких запчастей.

— Достаньте! Если надо — значит, надо. На то здесь и фронт. Надо привыкать к фронтовым условиям.

В голосе его чувствовалось пренебрежение к этому желторотому офицеру из вольноопределяющихся. Вильмош Бузаш во второй раз попал на фронт. Весной 1941 года он служил в подразделении велосипедистов, сформированных в Ясберенье, которые после переформирования попали в 31-й отдельный танковый батальон. Здесь в чине лейтенанта он был назначен начальником ремонтной мастерской батальона и вскоре после начала войны попал на фронт — в первый раз.

Бузаш — кадровый офицер, с упрямым, деятельным характером. Военная точность, кажется, въелась ему в кровь. Гражданских он презирал, его до глубины души возмущала неразбериха гражданской жизни. Главную линию своей жизни он нашел в приказах командиров и твердых указаниях уставов.

…Подразделения, подлежащие отправке на фронт, были выстроены на плацу перед ясбереньской казармой. Протрубил горн, раздались слова команды: «Батальон, смирно! На молитву становись!» Руки офицеров взметнулись к козырькам, оркестр заиграл гимн.

Краешком глаза лейтенант Бузаш видел выстроившийся как по линейке батальон, неподвижные лица солдат и задранные к небу грозные стволы орудий. Какая сила! — думал он тогда. Сто десять танков «Нимрод»… Плюс десяток итальянских «Ансальдо», которые за их небольшие размеры и юркость называли лилипутами… А за ними, в хвосте колонны, его ремонтная мастерская.

Щедрое летнее солнце нестерпимо жжет каски, украшенные дубовыми листьями, обжигает суровые лица солдат. Лейтенанта Вильмоша Бузаша охватывает странное чувство. Родина… Фронт… Герои… В глазах начинает рябить, горло перехватывает спазма, становится трудно дышать от волнения. Ясно он видит только одну фигуру — пожилую женщину в черном, с вуалью на шляпе. Она стоит в толпе провожающих. Его мать… Вдова…

Генерал произнес великолепную речь: дамы то и дело доставали из сумочек и подносили к глазам носовые платки. Это были незабываемые минуты. Господин генерал Ласло Сендреи-Секеи говорил четко, по-военному:

«Венгерские солдаты! Я смотрю в ваши глаза и вижу в них выражение верности, самопожертвования и высокого сознания своего долга. Именно этими качествами и славятся наши солдаты! Да и как же иначе! И вы — достойные сыновья героев-отцов!

Этот ваш молчаливый взгляд говорит больше, чем громкие слова клятвы.

Венгерские солдаты, вы вступаете на путь сражений! В те далекие степи, где некогда жили ваши предки, вас ведет рука судьбы. К берегам Дона, где ваши предки-витязи когда-то поили своих боевых коней, вас направляет сам перст господень! Скоро вы будете стоять там на страже, вооруженные теми военными доблестями, которые снискали венгерским воинам здесь, в сердце Европы, честь и славу. Именно благодаря этим доблестям мы, венгры, представители небольшой нации, смогли достойно проявить себя в истории и с полным правом занимаем свое место в семье великих народов.

Только забота об этих военных доблестях, только безукоризненное выполнение своих обязанностей умножит ваши силы, а вместе с тем и защитит вас, венгерские солдаты! Счастье и удача будут сопровождать только того, кто твердо будет стоять на своем посту, и только тот может рассчитывать на помощь господа бога. Тот же, кто сойдет с этого пути, погибнет.

Гонведы! Вы находитесь перед серьезными испытаниями! Будьте же сильны и спокойны! Идите вперед, как настоящие витязи, быстро и решительно! Я верю в венгерского солдата! Эту веру в вас, как самый дорогой подарок, я унесу отсюда в своем сердце и доложу о ней главному военному совету! Я верю в вас! Вперед, венгерские солдаты!..»

Восторженная речь утомила генерала, маленького, щупленького человечка. Закончив говорить, он снял черный кивер и батистовым платком вытер редкие белые волосы. Бузаш с умилением смотрел на его детское личико.

До Варшавы их везли в эшелоне, там они выгрузились и на машинах двинулись в сторону фронта, делая в сутки по сто пятьдесят — двести километров. Войдя в непосредственное соприкосновение с противником, они в течение двух суток вели бой, в котором потеряли половину танков. Лобовая броня «Нимрода» — тринадцать миллиметров, а бортовая и того меньше — восемь миллиметров, и тяжелая артиллерия русских прошивала их насквозь. «Ансальдо» же русские своими бронебойками превращали в сито. Эти итальянские танки, опробованные в Абиссинии против местного населения, превосходно показали себя. Но в украинских степях их можно было применять только при преследовании противника. Стоило откуда-нибудь появиться русскому танку, как те сразу